Читать книгу Дом, который слышит шаги - - Страница 3

Кин работал молча. Это Виктории даже нравилось.

Молча, он по крайней мере, не спорил.

– Начнём с простого, – сказал он, проверяя на двери замок. – Дверь не вскрыта. Отмычек нет. Петель никто не трогал.

Он говорил сухо, как будто диктовал отчёт. Для себя.

Виктория стояла чуть в стороне, прислонясь плечом к стене. Дом продолжал гудеть внутри, будто всё ещё не согласился с тем, что его разбудили.

– Сигнализацию отключать нельзя было? – спросила она.

– Если её отключали бы, я бы это уже увидел, – не оборачиваясь, ответил Кин. – Панель чистая. Ни одного неправильного ввода. Ни одной попытки доступа извне.

Он отошёл от двери и махнул ей подбородком:

– Пойдёмте. По периметру, а потом – наверх.

Кухня встретила их запахом вчерашнего ужина и дешёвого моющего. На столе стояла тарелка с подсохшим супом, рядом – нож, положенный поперёк доски. Всё казалось слегка смещённым, как на картинке, где элементы чуть-чуть не совпали.

– Тут всё жилое, – пробормотал Кин, заглядывая под раковину. – Ни тайных ходов, ни люков в подземелье.

– А вы разочарованы? – тихо спросила Виктория.

Он усмехнулся краем губ.

– Я не люблю легенды.

Он открыл окно, проверил рамку, подоконник, стык со стеной. Закрыл обратно так же аккуратно.

Виктория не вмешивалась. Её задача была другой.

Она прислушивалась.

Шум улицы сюда почти не доходил, только редкие машины и далёкий лай. Зато дом разговаривал. Вода в трубах стонала где-то внутри стены, холодильник вздыхал, старые доски в полу время от времени тихо щёлкали, как суставы у старика.

И всё же кое-что было не так.

– Здесь звук слишком… плотный, – сказала она вслух, даже не заметив, что зацепила его мыслью. – Как будто воздух набрали в рот и не выдохнули.

– Воздух не обладает намерением, – откликнулся Кин из-под стола.

– Люди тоже, иногда, – пожала плечами она. – Но это не мешает им делать глупости.

Он выбрался из-под мойки, вытер ладони о салфетку, посмотрел на неё внимательнее.

– Поясните, – коротко сказал он.

Она провела рукой по стене, между кухней и коридором.

– Есть места, где звук проходит легко. Есть, где вязнет.

В кухне он… нормальный, как в любой квартире.

А в коридоре, как в тоннеле, где кто-то перекрыл один выход.

И дом, как может, тянет на себя чужие шаги. Удерживает.

– Вы хотите сказать, – уточнил Кин, – что дом помогал преступнику?

– Я хочу сказать, – аккуратно выровняла она формулировку, – что дом ему не мешал.

И он это знал.

Он прищурился, явно отметив в голове: «знал».

Подвал им пришлось открывать вдвоём: тяжёлая дверь в полу жалобно скрипнула.

– Осторожно, – бросил Кин, держа крышку.

– Я не настолько хрупкая, как кажусь, – спокойно ответила Виктория, но ступила на лестницу аккуратно, чувствуя каждую ступеньку.

В подвале пахло сыростью, старыми картофельными мешками и металлом. Лампочка под потолком тускло мигнула, потом зажглась ровным светом.

Звук здесь был другой. Глухой. Как если бы кто-то надел на уши ватные тампоны.

– Тихо, – сказала она.

– Я тоже это слово знаю, – сухо откликнулся Кин. – Что именно вы услышали?

– Именно – ничего. И это проблема, – она медленно повернулась вокруг своей оси. – Дом сверху нервный. А здесь, как склеп – бетонная коробка.

Если кто-то и был в подвале, его шаги должны были отдавать в перекрытие. Минимально.

А здесь тишина такая, словно звуки отсюда… блокированы.

– Звукоизоляция? – сразу спросил Кин.

– Возможно, – она кивнула. – Но тогда её делал не тот, кто строил дом. Позже.

Кин прошёлся вдоль стен, простукивая их костяшками пальцев. В одном месте звук изменился и стал более глухим.

– Здесь, – сказал он. – Не капитальная. Обшивали чем-то.

– Тем, кто боится, что их услышат? – спросила Виктория.

– Тем, кто не хочет случайных звуков наверху, – поправил он.

Она подошла ближе, прикоснулась пальцами к стене. На коже не откликнулось ни мурашек, ни привычного легкого покалывания, которое иногда сопровождало чужой страх.

Подвал был… нейтральным.

– Тут он точно не стоял, – сказала она. – Здесь слишком спокойно.

– А вот там? – Кин кивнул на лестницу.

– Там – да.

На чердак они поднялись позже, после того как Кин проверил все окна, рамы, щели, даже сарай во дворе.

Чердак встречал их пылью, сухим деревом и тем особым запахом, который бывает только в местах, куда десятилетиями складывали ненужное и забывали об этом.

– Люблю чердаки, – неожиданно призналась Виктория. – Они никогда не врут.

Если в доме было что-то странное, чердак это помнит лучше всех.

– Я предпочитаю людей, которые не врут, – отозвался Кин, освещая фонариком низкие балки. – Чердаки в протокол не пойдут.

– Люди врут даже себе, – возразила она. – Чердак хотя бы молчит честно.

Она шла за ним, следя за тем, как под ногами скрипят доски. Тут звук был громче, чем снизу. Каждый шаг отдавался гулом в пустоте под крышей.

И в одном месте – не скрипнул.

Она остановилась. Сделала ещё шаг назад, вперёд. Пол шёл по нарастающей, а тут – вдруг тише.

– Здесь, – сказала она негромко.

Кин остановился и вернулся к ней.

– Опять «место давления»? – спросил он.

– Опять, – подтвердила она. – Только здесь не страх, а … выжидание.

Он присел, посветил фонариком вдоль пола, к стыку с низкой стенкой. Доски были чуть более светлые, как будто их недавно переставляли. У самого угла – еле заметная вдавленная полоска, как след от тяжёлого предмета.

– Здесь можно было лежать, – констатировал Кин. – Или стоять на коленях.

– И слушать, как ходят внизу, – добавила Виктория. – И выбирать момент.

Он посмотрел на неё, и это был первый взгляд без открытого скепсиса.

– Вы думаете, он использовал дом как… акустический прибор?

– Я думаю, – медленно проговорила она, – что он сначала слушал. Долго.

А потом решил, что готов попробовать, как это – быть тем, кого боятся.

Кин отвёл взгляд, ещё раз осмотрел пространство.

– Никаких волос, ниток, обрывков ткани, – он говорил вслух для себя. – Следов пребывания.

Даже пыли толком не потревожено.

– А вы привыкли к грязным преступникам? – не удержалась Виктория.

Он хмыкнул.

– Я привык к тем, кто оставляет хотя бы отпечаток. Этот работает аккуратнее.

Она уже собиралась спуститься, когда взгляд зацепился за угол.

Чуть левее того места, где «не звучал» пол, прямо у балки, показалось что-то тёмное.

– Подождите, – она присела, отодвинула пыль. Под пальцами хрустнуло.

Маленький, почти стёртый след ботинка отпечатался не на полу, а на старом картоне, когда-то подстеленном под коробки.

Размером – примерно сороковой. Протектор – не новый, но и не совсем убитый.

Чёткая линия носка, развернутого к выходу.

– Нашли? – спросил Кин, уже опускаясь рядом по привычке.

– Он был здесь, – спокойно сказала она. – И уходил в ту сторону.

Кин аккуратно поддел картон краем перчатки, рассмотрел след сбоку.

– Этого в прошлый раз не увидели, – раздражённо бросил он, больше самому себе. – Вот почему я не люблю, когда на место пускают слишком много народу.

– Может, он и рад, – тихо сказала Виктория. – Чем меньше вы его видите, тем больше он видит вас.

– Вы всегда говорите такими фразами, или это профессиональное? – сухо отозвался он.

– Это облегчённая версия, – мелькнула тонкая улыбка. – Полную я дорого продаю.

Он фыркнул, но почти без раздражения.

Когда они спустились вниз, дом казался чуть менее загадочным и чуть более живым.

Он всё ещё был странным, но теперь у странности появились контуры.

– Итак, – подытожил Кин, остановившись в коридоре. – Мы имеем:

человека, который знает планировку,

понимает акустику,

умеет двигаться так, чтобы камеры его не видели,

и достаточно терпелив, чтобы выждать нужный момент.

– И жертвы, которые уже были напуганы раньше, – добавила Виктория. – Он выбрал не любые дома. Он выбрал тех, кто уже носил страх в себе.

– Про жертв – позже, – отрезал Кин. – Сейчас – дом.

Вы ещё что-то чувствуете в нём? Кроме «мест давления»?

Она хотела уже ответить, что дом сам устал быть инструментом, когда за их спинами раздался знакомый спокойный голос:

– В домах всегда остаётся больше, чем люди хотят признать.

Они обернулись одновременно.

Ефим стоял у входа в коридор, словно именно так и должен был стоять в таких домах – опираясь плечом о стену, в своей клетчатой рубашке и с теми самыми золотыми очками на носу.

– Вы всё ещё здесь, – сухо сказал Кин. – Или уже снова?

– Лавка недалеко, – миролюбиво ответил Ефим. – Слышал шум, решил поинтересоваться, вернулись ли вы к жизни или всё ещё пытаетесь разговорить стены.

Он перевёл взгляд на Викторию.

– Ну что, – слегка наклонил голову, – дом сказал вам что-нибудь новое?

Она выдержала его взгляд. Он по-прежнему был слишком спокойным.

Слишком оценивающим, как у человека, который не просто смотрит – сравнивает.

– Он сказал, что его давно используют не по назначению, – ровно ответила она. – И что ему надоело быть декорацией чужого страха.

– У домов нет желаний, – автоматически отозвался Кин.

– У людей – тоже не всегда, – так же автоматически парировала она.

Ефим усмехнулся едва заметно.

– По-моему, вы отлично понимаете друг друга, – сказал он. – Один говорит языком протокола, другая – языком эха.

Хорошая связка.

– А вы-то из какой оперы? – спросил Кин холодно.

– Я? – Ефим мягко развёл руками. – Я просто люблю дома. И людей, которые их слышат.

Иногда это редкое сочетание.

Виктория почувствовала, как лёгкое давление – не звуковое, а человеческое – смещается на неё.

Словно дом был объектом, а она – вдруг стала предметом интереса.

– Если вы что-то знаете о прошлом этого дома, – Кин шагнул ближе, – лучше сказать сейчас, а не когда я сам найду.

Ефим на секунду перевёл взгляд на него.

И в этой секунде стало ясно: он взвешивает, стоит ли сейчас играть.

– Я знаю, кто его строил, – неторопливо сказал он. – И кто в нём первый боялся ходить ночью.

Но это история не про преступника. Это история про то, как страх становится привычкой.

Если хотите, зайдёте ко мне – расскажу, что помню.

– Адрес? – коротко.

– Угол Писарева и Лесной, – ответил Ефим. – Вы вывеску не пропустите. Там, где вещи с прошлым.

Он чуть дольше, чем нужно, задержал взгляд на Виктории.

– Заодно подберём вам что-нибудь, что поможет лучше спать, – добавил он тихо. – Иногда правильный предмет в доме меняет всё.

– А иногда – ломает, – отрезала она.

– Только если дом и так трещал, – мягко возразил он.

И, словно устал говорить, развернулся и ушёл, не дожидаясь, пока его отпустят.

Тишина вернулась в коридор.

Но сейчас в ней отчётливо ощущалась ещё одна вещь:

дом был не единственным инструментом в этой истории.