Читать книгу Где заканчивается человек - - Страница 1

Нью-Йорк, 1925. Мне двадцать один. Но в моих глазах – не молодость, а пепел. Потому что детство я оставил в России. И оно сгорело вместе с нашим домом.

Я помню 1917-й как кошмар, который никогда не кончается.

Мне было тринадцать. Виктору – восемнадцать. Мы жили в подмосковной усадьбе под Орехово-Зуево – не роскошной, но нашей. Отец, полковник Григорий Владимирович Соколов, служил в лейб-гвардии, потом ушёл в резерв и занялся коневодством. Мама Валентина Петровна – потомственная дворянка, но после революции 1905-го научилась доить коров и чинить изгороди. А Мария… ей тогда было всего восемь. Она ещё играла в куклы, когда вокруг уже пахло порохом.

Первая пуля влетела в наш дом в октябре.

Не в дверь. Не в окно.

А прямо в грудь отцу – когда он вышел на крыльцо с белым платком в руке. Он думал, что с ним станут говорить. Что поймут: он не с большевиками и не с кадетами – он просто хочет сохранить дом, семью, лошадей, которые кормили полдеревни.

Но красноармейцы не разговаривали. Они судили по погонам.

И по фамилии.

Я видел всё. Стоял за занавеской в гостиной. Видел, как он упал. Как мама бросилась к нему. Как его кровь растекалась по ступеням, смешиваясь с первым снегом.

Виктор схватил меня за руку и потащил в подвал. «Молчи, – шептал он, дрожа. – Молчи, или умрёшь».

Мария плакала. Мама кричала. А я… я впервые почувствовал холод в груди. Не страх. Не горе.

А ярость. Ту, что не выходит наружу – она остаётся внутри и растёт, как опухоль.

Нас не убили. Почему – не знаю. Может, решили, что дети не опасны. Может, просто спешили грабить соседей.

Но дом сожгли.

Лошадей увели.

Семью – разрушили.

Мы бежали пешком. Сначала к тёте под Рязанью. Потом – на юг, к одному из отцовых сослуживцев, который обещал помочь с контрабандой через Чёрное море.

Два года мы жили в подвалах, на чердаках, в вагонах для скота. Без документов. Без имени. Без прошлого.

Мама продавала последние серёжки. Виктор воровал хлеб. Я учился молчать и смотреть в глаза, не моргая.

В 1919-м мы добрались до Константинополя. Там нас подобрал американский миссионер. Он верил в «спасение белых эмигрантов». Мы не верили ни во что.

Лишь в одно: мы больше никогда не будем слабыми.

1920 год. Эллис-Айленд.

Нас пропустили. Не из жалости – из расчёта. Америка нуждалась в рабочих руках, а не в людях.

Мы приехали без копейки. Без языка. Без надежды.

Жили в Бруклине, в подвале на Бедфорд-авеню. Два окна – одно заколочено, второе – в узкую щель. Вода капала с потолка даже летом. Зимой мы спали впятером под одним одеялом, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть.

Мама шила для фабрики. Виктор устроился на пристань – грузил мешки с кофе и сахаром. Марии повезло – её взяли в католическую школу за «благотворительность». А я…

Я учился.

Английский – по газетам. Математику – по счёту монет в кармане матери. А жизнь – по глазам тех, кто смотрел на нас свысока.

К 1925-му я уже понимал: в этой стране нет справедливости. Есть только те, кто берёт – и те, у кого берут.

И я больше не хотел быть вторыми.

В тот мартовский день, когда я устраивался на работу в порт, дул ледяной ветер с залива. Я надел единственный костюм – отцовский, перешитый мамой.

На вопрос «Почему ты, а не другой?» – я не стал говорить о нужде.

Я посмотрел начальнику в глаза и сказал:

– Потому что я не украду. Не подведу. И не убегу.

Он усмехнулся.

– А если прикажут врать?

– Я совру лучше всех.

Он нанял меня.

Той ночью я вернулся домой и сказал Виктору:

– Завтра начнём.

– Что начнём? – спросил он, чистя сапоги.

– Строить то, что у нас отняли. Только не дом.

– А что?

– Империю.

Он посмотрел на меня как на идиота а потом кивнул.

– Только не становись таким, как они.

– Не стану, – соврал я.

Но уже тогда я знал: чтобы выжить в мире, где правят пули и доллары, нужно самому стать и тем, и другим.

Или погибнуть.

Я выбрал первое.

И заплатил за это всем – каждым воспоминанием, каждой совестью, каждой слезой, которую больше не мог пролить.

Потому что в Америке не плачут.

Они строят.

Или рушат.