Читать книгу Где заканчивается человек - - Страница 4

Любовь – это когда человек смотрит тебе в глаза и видит в них свет.

А власть – когда он смотрит и видит тень.

Я пытался удержать и то, и другое.

Но тень всегда побеждает.

1928 год начался с метели.

Снег валил три дня без остановки, заваливая улицы Бруклина, глуша звуки города, будто сам Бог пытался замести следы того, что происходило в его тени.

А мы в это время расширялись.

К концу 1927-го наша «винокурня» превратилась в сеть.

Четыре склада. Три лаборатории по очистке спирта. Пункты разлива в Бронксе, Куинсе и даже на южном Манхэттене. Через нас шли не только водка и вино – мы начали поставлять медицинский спирт частным клиникам, которые тут же перепродавали его в подпольные бары под видом «антидепрессанта», а также крупными партиями поставляли виски и пиво.

Мария, к моему удивлению, показала себя гением структурирования.

– Ты не можешь быть везде, – сказала она однажды, раскладывая наличку на столе. – Значит, нужно создать иерархию. Каждый уровень – не знает следующий. Только своего «ангела».

– Как в церкви? – усмехнулся я.

– Нет, – серьёзно ответила она. – Как в армии.

Так появилась первая ячейка – «Кедр». Пять человек. Только русские. Только проверенные.

Потом – «Ясень». Потом – «Берёза».

Каждая ячейка работала независимо. Даже Виктор не знал всех имён.

Мама смотрела на нас всё чаще с тоской.

– Вы строите не империю, – говорила она за ужином. – Вы строите гроб. И сами в него лезете.

Мы молчали.

Что ответить? Она была права. Но остановиться – значило умереть.

Анна родила сына в марте 1928-го.

Назвали Григорием – в честь её отца.

Я держал его на руках в больнице, чувствуя, как что-то внутри сжимается.

Он был таким маленьким. Такой чистый.

А я… я пах порохом, спиртом и чужой кровью.

– Он будет свободным, – прошептал я Анне. – Настоящим американцем. Не как мы.

Она улыбнулась.

– Ты уже хороший отец, Пётр.

Но в тот же вечер я получил сообщение от Виктора:

«Маллиганы вернулись. Сожгли склад на Флэтбуш. Двое наших – мертвы. Один – в больнице, без языка».

Я приказал отомстить.

Не через людей. Через страх.

Через неделю мы подложили взрывчатку под грузовик Маллиганов с партией контрабандного рома. Взорвали его посреди ночного рынка в Гринвич-Виллидж. Никто не погиб – мы предупредили заранее, чтобы избежать невинных жертв. Но весь район увидел: Маллиганы больше не хозяева.

Их авторитет рухнул.

Наши поставки – удвоились.

Но цена росла.

Однажды Анна застала меня в подвале.

Я проверял новую партию спирта. Руки были в перчатках, на поясе – пистолет.

– Ты… продаёшь алкоголь? – спросила она, бледнея.

– Я обеспечиваю семью, – ответил я.

– Это нелегально! Это… это преступление!

– А что было преступлением в 1917-м, когда нас выгнали из дома? Справедливость? – голос мой сорвался. – В этом мире нет закона, Анна. Есть только выжившие и трупы.

Она заплакала.

– Ты обещал… ты говорил, что мы начнём честную жизнь!

– Честная жизнь – это когда тебя не гоняют, как собаку! – крикнул я. – Когда твой ребёнок не умрёт с голоду, потому что у тебя нет долларов!

Она молча ушла.

В ту ночь я не вернулся домой.

Спал в офисе на Луи́с-стрит – в комнате без окон, с сейфом и запасным «кольтом» под столом.

Летом началась настоящая война.

Не с Маллиганами.

С собой.

Один из наших – парень по имени Савельев, бывший солдат Деникина – решил, что пора «работать на себя».

Он увёл с собой двух человек и начал варить своё вино. Продавал дешевле. Говорил, что «Соколовы жадные».

Виктор хотел убить его сразу.

Я остановил.

– Нет, – сказал я. – Пусть живёт. Но пусть все узнают: предательство – не бизнес-риски. Это болезнь. И мы – карантин.

Мы устроили показательную акцию.

Во время общей встречи всех ячеек (маски, плащи, без имён – только номера) Виктор вывел Савельева на середину пустого склада.

– Он предал семью, – сказал Виктор. – Не босса. Семью.

И тогда я сделал то, что до сих пор преследует меня во сне.

Не убил.

Я заставил его выпить два литра неразбавленного технического спирта.

Он умирал три часа.

Сначала – кричал. Потом – молил. Потом – просто смотрел на меня, как на демона.

Когда он перестал дышать, я сказал остальным:

– Кто хочет уйти – уходите. Сегодня. Без угроз. Без долгов.

Но если останетесь – знайте: предательство умирает медленно.

А верность… награждается по-царски.

На следующий день ушли трое.

Остались – тридцать.

Анна подала на развод осенью.

Я не спорил.

Даже не просил остаться.

Потому что понял:

в её глазах я уже не муж.

Я – то, от чего нужно спасать ребёнка.

Перед тем как уехать к своей сестре в Бостон, она сказала мне в последний раз:

– Ты думаешь, что строишь крепость.

Но на самом деле ты копаешь себе могилу.

И однажды… в неё ляжешь один.

Я не ответил.

Потому что знал: она права.

Но к тому времени я уже не мог быть другим.

Не потому что хотел власти.

А потому что боялся стать слабым.

А слабость – в нашем мире – смертный приговор.

В тот же вечер я записал в дневник:

Я потерял жену.

Но сохранил империю.

Скоро пойму: это была не победа.

Это – первая могильная плита.

А в декабре 1928-го мы получили первое приглашение от Чикаго.

Имя на конверте —"Альфонсе Капоне".

Он слышал о «русском, что варит жидкое серебро».

И хотел встретиться.

Я посмотрел на Нью-Йорк из окна.

На снег.

На трубы фабрик.

На тени, что бегут по улицам.

И понял:

это не конец.

Это – только начало нового ада.