Читать книгу ПОХОЖДЕНИЯ МАЛОИЗВЕСТНОГО ПИСАТЕЛЯ, МЕРТВЫЕ ДУШИ (КНИГА ВТОРАЯ) - - Страница 3

Остатки ярмарочного дня я потратил на ничего не деланье: слонялся по комнате из угла в угол, затем по дому из комнаты в комнату. А еще я отчего-то выбрался на воздух и долго ходил по двору, заглядывая то в летнюю кухню, то в баню, то в сарай, будто что-то искал, хотя мне ничего не нужно было. Я не желал в день приобретения материалов и необходимого мне инструмента заниматься ремонтом дома, даже из машины не удосужился вытащить покупки, как лежали они все в багажнике, так там и остались. А зачем? ― размышлял я, ― займусь завтра или же послезавтра в зависимости от погоды. Для моей работы она должна быть сухая.

Со стороны соседки Фуры было тихо, а вот за забором другой ― Алины слышался грозный крик. Баба в который раз занималась воспитанием своих родственников: худенького сынка ― Дробного, выгнанного за пьянство толстой женой и мужа, носящего прозвище Пленный. Раньше, когда он жил отдельно и носил прозвище Чинарик оттого, что любил покурить на халяву, жизнь его была очень скучной, теперь грех пожаловаться: окрики, а порой и оплеухи сыпались без задержки. Алина строго смотрела на этих двух охламонов и спуску им не давала.

– Ишь, что учудили, ― кричала баба: они ― эти двое болтающихся от временной незанятости мужиков, завидев на дороге Галстука, Стопарика и Февраля вознамерились от нее улизнуть и тоже отправиться к Оксане, чтобы как следует, на славу помянуть Федора Шувару, но не удалось. ― Им, видите ли, хочется нажраться. Я вам нажрусь! Вы меня попомните! ― Алина держала ухо востро, и для пресечения повторных попыток, так материла мужиков, что у меня, не очень понимающего ее не Щуровский выговор, ― она приехала лет тридцать назад из захолустного села ― вяли и закручивались в трубочку уши, даже на расстоянии.

Алина словно предчувствовала ненастье и всем своим поведением сообщала о том окружающим людям. И старый пес матери Тимон, следовавший повсюду за мной, тоже чувствовал непогоду. Но он реагировал по-своему, высунув из пасти, насколько это было возможно язык, тяжело дышал, часто останавливался. Однако, чтобы там тявкнуть это ни-ни, шума и так хватало.

Парило, на небе неторопливо собирались тучи. Они становились огромными и, трансформируясь в фантастических страшных чудовищ, с каждой минутой приобретали более и более черный, зловещий вид. Ночью, непременно жди, разразится мощный ливень с молниями и громом.

Мне было тошно, я находился не в себе, размышлял над словами матери. Федор Шувара жил-жил и вот умер, хотя был намного лет младше меня. Я учился в десятом классе, ― оканчивал школу, тогда была десятилетка, когда он появился в ее стенах. Однажды я стоял на переменке с Вячеславом ― его старшим братом и о чем-то разговаривал, а он ― маленький «шпингалет» заметив нас, затеял скандал, требуя от брата денег на буфет. Я так понял, что Федя хотел купить булочку, не выдержал и дал ему несколько монет. Мальчик тут же спрятал их в карман, при этом, не сказав обычное в таких случаях «спасибо», забежал за спину Вячеслава и ударил брата ногой.

– Вот, маленький сволоченок! ― поморщившись от боли, сказал старший Шувара, но поделать он ничего не мог: шустрый Федя торопливо скрылся в толпе сверстников-одноклассников.

Федя Шувара ― был пятым ребенком в большой семье Прасковьи Ивановны и Григория Семеновича. Он рос хулиганом и оттого довольно быстро встал на учет в детской комнате милиции. В Щурово единицы парней были призваны и отправлены в Афганистан для оказания военной помощи. Он оказался, можно сказать, одним из первых и два года под огнем душманов водил машину, перевозя продовольствие для солдат и забирая грузы под номером двести. Демобилизовавшись, Федор женился. Девушку он взял из Щуровского училища. Прижил с нею дочь, и затем после двух-трех лет совместной жизни супруга подала на развод. Она, недоуменным соседям объяснила свой поступок следующим образом: «Это хорошо, что я родила девочку. С девочкой я как-нибудь управлюсь и сама. А вот если бы получился мальчик? ― и она, для привлечения всеобщего внимания, подняв указательный палец вверх, на минуту замолкла, а затем резко выкрикнула: ― Нет, мне не нужен еще один невменяемый афганец. Я уже от этого торчу, намаялась, ― время идет, а жизни никакой».

Федор не один день пытался удержать жену в доме, даже сделал для себя небольшой перерыв: перестал курить травку, правда, не такую к которой он пристрастился в Афганстане, а приготавливаемую лично из подсобного материала, произраставшего в Щурово. Что еще? Не поленился мужик и привлек на свою сторону мать, хотя она не раз сына предупреждала:

– Уж лучше бы ты пил, как Вячеслав, чем бегать по чужим огородам и воровать мак. ― Прасковья Ивановна отвела невестку в сторонку, но ненадолго: молодая женщина что-то сказала свекрови на ушко, и та отшатнулась, махнула рукой, оставив молодых наедине.

– Нет, не проси Федор, не проси, я не останусь, ты сколько раз давал мне обещания, кричал, что завязал и, да, завязывал, но потом снова начинал и снова завязывал… ― сказала молодая женщина забрала девочку и уехала к родителям, ругая себя за затянувшуюся учебу в Щурово. Дома родителям она сообщила просто: ― Научилась, умная стала, вместо одного года, ― столько обычно длилось обучение на счетовода, ― чуть было не застряла на всю жизнь. Но, Бог миловал. Вот я и дома. Принимайте родные.

Я ходил по двору и размышлял: шабаш ― сборище нечестивцев; сорок дней ― дата поминовения со дня гибели Федора Шувары на трассе под колесами автомобиля, как и то и другое понимать. Что-то не вяжется здесь. Не по-христиански. Да, не по-христиански, но что им ― этим людям думать над тем, правильно или же неправильно они живут. Моя жизнь, говорят они, что хочу то и ворочу. Изменился строй и частное «я» стало довлеть в человеке над его общественным «мы», не нужна людям, теперь забота государства обо всех и о каждом, шага нельзя было сделать в сторону, но все теперь мы свободы. Ты ― человек теперь хозяин самого себя, что хочешь с собой то и делай. И люди делают, не понимая смысла жизни, а значит и, не осознавая, что творят, лишь бы убить, ставшие вдруг ненужными, например, из-за безработицы, длинные-предлинные годы. А куда их девать? Дай возможность, так за водку бы оптом продали, что те ваучеры, но никто не покупает. Даже олигархи, а им бы, ох как пригодились эти самые годочки, не берут, проходят мимо оттого, что не приплюсуешь их к своей жизни. Не зря однажды мать назвала пьяниц «мертвыми душами». Не зря! Они только одной ногой стоят в нашем реальном мире, а другой уже давно там… ― на второй ступени существования. Что с ними этими людьми будет? Их же по России не сотня и не тысяча и даже не миллион ― миллионы. Неизвестно?

В дом я зашел, когда уже где-то, в стороне речки погромыхивало, и виделись сполохи ― вспышки отдаленных молний. Мать при мне закрыла последнее окно, зашторила, затем выключила радио и даже телевизор, хотя он и привлекал ее: шел один из любимых сериалов.

– Ничего не поделаешь, ― приближается гроза, ― сказала она. ― Все должно быть обесточено. ― Однако, холодильник родительница не выключила, да и свет, пусть и в одной комнате, оставила, правда, ненадолго.

Во время грозы в Щурово жизнь замирала, среди жителей не принято было чем-либо заниматься ― работать, да и шумно отдыхать тоже, например, петь, танцевать, громко разговаривать, смеяться. Иначе, жди неприятностей. Отец, однажды, чуть было не поплатился: в ожидании окончания ненастья вышел на крыльцо покурить: молния как бабахнула, выбила из пальцев сигарету ― хорошо, что не зацепила его самого, жив остался.

Закончив приготовления к надвигающей на Щурово грозе, мать тут же спросила у меня:

– Сеня, ты голоден? ― и, не дождавшись ответа, принялась накрывать на стол. Хотя желания ужинать у меня не было, но под ее присмотром, чтобы не расстраивать родительницу я тут же выполнил указание: похлебал холодного ― это смесь измельченного зеленого лука, петрушки, укропа, листового салата, огурцов и вареных яиц, залитых кислым молоком, называемым в Щурово ― кисляком. Затем, я немного посидел за столом, пока мать измеряла японским аппаратом себе давление и пила таблетку, после чего, пожелав друг другу спокойной ночи, мы тут же отправились на покой.

Обычно до постели я дохожу не сразу, прежде подолгу работаю, но сейчас положение было другое: надвигалась гроза. Уж, если родительница не стала смотреть телевизор, то и мне не подобало включать свой компьютер. Можно и не за столом, а в полной темноте, например, развалившись на диване или же лежа на кровати поразмышлять над новой книгой, а на другой день торопливо записать, набежавшие мысли, на белый лист виртуальной бумаги, затем сохранить файл и все, дело будет сделано.

Меня, не знаю отчего, вдруг стали волновать люди, которых мать называла «мертвыми» ― русские пьяницы. Они заводятся там, где неустроенность и безработица. Жизнь этих бедолаг не из легких. Я бы им, наверное, поставил памятник. Они, что те гастарбайторы, так называемые «черные», но если одни выполняют грязные и тяжелые работы за гроши, нужные для прокорма семей, то наши за одну лишь водку, забывая и о женах, и о детях, даже на родителей не обращают внимания, что те сироты. Есть еще одно отличие у них от пришлых работников ― не могут наши пьяницы трудиться качественно изо дня в день, им обязательно нужны перерывы, не для отдыха, а, чтобы в очередной раз напиться и валяться где-нибудь в канаве.

Задумавшись о русских пьяницах, я мысленно представил невысокий грязный постамент и неожиданно для себя увидел лежащую на нем огромную с расколотым горлом бутылку, из нее, что из того фонтана вдруг принялась хлестать дурманящая жидкость и, находящиеся рядом страждущие люди, мучимые странной жаждой, поползли к этой самой посудине. Они буквально атаковали ее. Затем я неожиданно придумал еще один вариант, альтернативный: в качестве «героя», конечно, негативного, изваял неряшливо одетого неустойчивого мужчину и для чего-то в шапке ушанке с не подвязанными и оттого топорщащимися во все стороны «ушами», с повернутой назад головой. У него, этого неряшливого мужчины лет сорока, из карманов торчали горлышки множества бутылок. Мелькнула еще одна задумка: рядом с мужчиной на постаменте могла быть, и женщина и не только она: в России даже малолетние дети и то вовлечены в это нехорошее дело, попросту попивают. Жизнь для них зашторена серыми тучами. Из этих серых туч идет мелкий холодный, осенний дождь, забираясь под воротник. А где же лето, спросите вы, а где оно солнце, где? Нет его, нет, и не будет!

Тема о «мертвых душах», то есть в моем понимании о русских пьяницах чрезвычайно серьезная. Их вокруг меня о-го-го сколько, и вокруг вас россияне их тоже предостаточно. Может, вы даже и сами пьете. Они, что грибы после дождя вырастают. Пьяниц, сколько не считай, не пересчитаешь. Говорят, что русский человек с бутылкой рождается, но не с травкой ― это необходимо принимать во внимание. Нам нечего даже зариться на наркотики. Они созданы для высокопреосвященного европейца, пытавшегося завоевать весь мир и однажды подцепившего это зелье, что тот вирус на южных просторах нашей огромной ― необъятной земли. Мы ― русские предпочитаем потреблять водку. Даже не пьющие люди и то пригубят водку. Я не хочу писать о наркоманах и при желании могу попытаться написать книгу только о людях пьяницах, а вот справлюсь, или нет, это лишь одному Богу известно. Венедикт Ерофеев вот справился, читал я его книгу «Москва ― Петушки», а я может подобно Николаю Васильевичу, если что-то и напишу, то это написанное тут же следует немедленно сжечь. Не удастся книга, ― сожгу. Уж очень трудная тема ― пьяницы, очень трудная.

Мне далеко до Николая Васильевича Гоголя, далеко. Он, чтобы продолжить работу над своей второй книгой о «Мертвых душах», прежде подолгу готовился, нет, не физически ― душою, ― молился Богу. А народ требовал продолжения, торопил писателя: «Где книга, когда она выйдет?» Ни раз он принимался писать, не чувствуя душевного удовлетворения ― заставлял, насиловал себя и что из того? Ясно, что. Ясно, не только ему, но и всему миру: Николай Васильевич все написанное сжег один раз и затем, другой. Не идет книга, так не идет. Прежде чем сесть за стол нужно прийти в согласие с реальностью.

Это все мне следует понимать при написании своей книги о падших людях ― пьяницах и не уподобляться классику, далеко еще до него. Николай Васильевич Гоголь для меня стоит особняком: на одной ноге с Александром Сергеевичем Пушкиным. Поэт не раз подбрасывал сюжеты для книг талантливому малороссу. Даже книга о похождениях Чичикова и то была написана не без его участия. Так говорят. Кто говорит? Ни сам ли Николай Васильевич после очередной встречи с великим поэтом? Для него ничего не стоило описать в поэме случай, произошедший в Миргороде, а не тот произошедший якобы в Кишиневе и рассказанный Александром Сергеевичем. Я думаю, Гоголь ссылался на Пушкина лишь для того, чтобы, опершись на великого человека ― его имя, найти в себе силы и осуществить задуманное. А еще ― чтобы книга имела успех. Пушкин сказал, Пушкин. Ну да ладно. Для меня что один, что другой ― недосягаемая высота.

Шумный день ушел прочь. Я в подсвечиваемом сполохами далеких молний интерьере спальни, неторопливо принялся раскладывать постель, взбил подушки, разделся и лег, тут же будто кто-то, имеющий власть над миром неожиданно нажал на кнопку выключателя: меня охватила кромешная темнота. Я застрял в ней с головы до ног. Не пошевельнуться. Что это, один из миров моего товарища писателя Андрея Пельмина? ― мелькнула мысль и погасла.

Я не спал. Мой разум бодрствовал. Скоро я почувствовал легкость и слабое движение тела, тут же инстинктивно выбросил вперед руки, чтобы как при ДТП не «расквасить» себе лицо.

– Этого мне еще не хватало, ― сказал я сам себе, ― нужно быть осторожным и не торопиться. Рядом столбовая дорога ― международная трасса. Придавят, и пикнуть не дадут, ― затем рассмеялся, ― не придавят. Наезд на меня равносилен наезду на обычную тень. Я ― эта тень и всего лишь, значит, буду отброшен потоком воздуха, подобно обычному листику от вербы, их на нашей улице предостаточно. Опасаться следовало надвигавшейся грозы, и я опасался ее, оттого оказавшись за калиткой и едва касаясь ногами поверхности земли, не достал из кармана сотовый телефон, чтобы освещать им себе дорогу. Однажды так делал. Для меня достаточно было, чтобы прошло какое-то время и вот ко мне неожиданно пришло ощущение пространства, уже знакомое при посещениях второго уровня, и я, что тот водитель, запустивший навигатор ― новинку двадцать первого века и определивший свое положение на местности, ободрился и тут же, прибавил скорость.

Под ногами у меня был твердый асфальт, над головой, время от времени, разверзалась черная бездна от резких сполохов молний. Даже здесь на второй ступени существования в любой момент мог хлынуть дождь.

Мне необходимо было торопиться, и я шел вперед. Любопытство что ли меня обуяло, я, оставив усадьбу Фуры позади, не удержался и как в детстве заглянул в одно из окон дома, в котором когда-то жил мой школьный товарищ Мишка Рудой, а теперь его занимали Бройлер с Надей.

Моего товарища там не было. Да и не могло быть. Дом отцом Паньком Рудым был неожиданно, сразу же после окончания им первого класса, продан, и они перебрались на новое местожительство, в лесничество (оно располагалось в нескольких километрах от Щурово, у реки Ваги). Однако это обстоятельство отчего-то нас разделило, хотя мой дружок ездил учиться в ту же школу, что и я. Мне довелось раз несколько встречаться с Мишкой Рудым. Одна встреча состоялась, когда я, приехав в отпуск из Москвы, помогал отцу заготавливать на зиму дрова и ездил в лес. В другой раз я его увидел сразу же после женитьбы товарища на одной из Щуровских красавиц ― студентке педагогического института. Затем, по прошествии многих лет один из наших общих знакомых сообщил мне, что Рудой умер. Умер под забором, от обычной водки, перепил. Сам он на похоронах не был, однако уверен на все сто процентов, что это так. Возможно, оттого я, по сожалев о случившемся событии, постарался о нем забыть. Правда, это произошло не сразу, долго во мне звучал голос знакомого:

– Мишка Рудой мужик был нормальный. Никому ничего плохого не сделал. Одно время он, как и его отец, много лет работал в лесничестве. Но сломался и запил. Отчего, одному Богу известно. Мужик давно уже был бы там, ― на кладбище, если бы не один человек, ― и он назвал его имя. Я тогда не придал тому значения: ну назвал и назвал, лишь только теперь осознал, кого он имел в виду: благодетеля Павла Ивановича Чичикова.

Однажды я наведался к своему бывшему классному руководителю Александру Олипиевичу и пробыл не один час. Мы сидели за столом, пили чай, и перебирали школьные фотографии. Во время этого занятия в дом к учителю зашел какой-то неприглядного вида мужик, отозвал учителя в сторонку и принялся что-то нашептывать на ухо.

– Нет, нет и нет! ― сказал Александр Олимпиевич и неприглядного вида мужик после такого категорического отказа, махнув в сердцах рукой, недовольный ушел. Я в это время натолкнулся на отпечаток своего выпускного класса ― небольшую карточку размером девять на двенадцать. Учитель снова подсел к столу и успокоился. Из всего класса двадцати парней и девчонок только у меня одного в руках был небольшой букетик белых цветов. Он мог быть и в руках Мишки Рудого. Рядом сидел. Но нет. Не было. Я держал цветы. Тут же мелькнула мысль: не случайно. Мы вглядывались в лица красиво одетых молодых людей, без страха смотрящих в будущее, вспоминали прошедшие годы и ужасались: многие из них уже покинули этот мир, хотя были и не так стары, ― они, оторвавшись от семьи, не смогли выдержать испытания свободой. Их глаза, упав на качающуюся под ногами землю, были вытоптаны толпами, народившихся новых людей. Жалко, очень жалко, потраченные без смысла, впустую, на беспросветное пьянство, прекрасно вырисовавшиеся в мечтах годы. Мечты, сформированные на втором уровне, являлись своего рода энергетическим посылом для кропотливой работы в реальном мире. Не все ими воспользовались. Не смогли претворить их в жизнь, прекрасные годы пошли, я бы потребил в данном случае выражение: коту под хвост.

Перед тем как уйти, я снова увидел на пороге дома учителя еще одного мужика. Он своей внешностью ненамного отличался от предыдущего посетителя, да и поведением тоже, одним словом ― бомж, иначе его не назовешь.

Мой бывший классный руководитель не выдержал и попросил этого мужчину зайти.

– Вот, познакомьтесь Семен Владимирович ― это перед нами в прошлом отличник, ― сказал Александр Олимпиевич и представил мужика. Правда, мне его имя не о чем не говорило: он не был моим одноклассником. ― Учитель, заметив мой недоуменный взгляд, тут же сообщил: ― Этот вот спившийся человек отлично рисовал, мог бы закончить Строгоновку или еще какое-нибудь художественное заведение, не закончил. Ну, ладно. Его картины и так ценились. Их покупали «новые русские». Отчего ему не рисовать. Тем более, сейчас, когда это можно делать сидя дома, необязательно где-то числиться, например, художником в Доме культуры. Сейчас никто не стоит у вас над душой. Губернаторша занята своими делами и в управу не вызывает. Так вот, он с доски почета школы не слезал, ― из года в год висел, ― продолжил учитель. ― Его бы там и оставить, но слез, натворил много разных пакостных дел и теперь с определенной периодичностью ходит ко мне, да, думаю, не только ко мне, и что еще, не за знаниями ― вымогает на выпивку деньги. Из-за того, что я фронтовик и у меня большая пенсия. Может другая причина, не знаю. По расчетам этих алкашей для меня одинокого старика это много. Они меня уже достали. Разве я, Семен Владимирович их чему-нибудь плохому учил? ― помолчал, затем дополнил свою речь: ― Хорошо еще, что одна женщина их гоняет. Дочь наняла мне по дому помощницу, сам я с хозяйством давно уже не справляюсь.

– Да-а-а вот она жизнь без каких-либо прикрас, ― сказал я и тепло попрощавшись с учителем, ступил за порог, словно в темноту, из которой через порог дома один за другим лезли и лезли настырные пьяницы.

Дом Александра Олимпиевича был для меня одним из светлых островков, где я мог побывать. Сколько дней еще будет в угасающей жизни учителя, и как часто я смогу заходить к нему, чтобы поговорить о прошлом, вопрос? Просто так идти не хочется. Для посещения необходимо определенное настроение.

Заглянув в окно бывшего дома Мишки Рудого, я в черноте большой комнаты у печи заметил еле видимую тень. Неужели это он, собственной персоной? Но я ошибся. Перед глазами была Слюнявая, худобой своей похожая на девочку, женщина, которую Фура, соседка матери нашла для своего неработающего сына. Я узнал ее по копне густых волос на голове. Она стояла в нерешительности, держа в руке бутылку и не зная, куда ее припрятать. Вряд ли Слюнявая могла догадаться принести самогон из дома Федора Шувары. Это проделки Бройлера. Он, думая о завтрашнем похмелье, тайком из-под руки выкрал у Оксаны пузырь и, не дав подруге допить стакан сивухи, вытолкал ее на улицу с особым заданием. Я даже слова его услышал: «Иди зараза, припрячь и чтоб…, а то получишь от меня …» ― далее предложение заканчивалось матом.

Надя или Слюнявая топталась на месте. Я наблюдал за ее действиями, но тут вдруг вспыхнула яркая молния, и над головой раскололось небо, женщина от неожиданности вздрогнула, добыча выскользнула у нее из рук. Надя неловко дернулась, пытаясь поймать, но бутылка ударилась об пол, разлетевшись вдребезги. Затем я отчего-то вдруг кашлянул и женщина, подобно лани, неожиданно сорвалась с места ― вон из дому, задевая ногами на пути пустые консервные банки, бутылки, пакеты, натолкнулась на табурет. Вы думаете, он отлетел в сторону? Ничего подобного ― табурет был громоздок, тяжел и неуклюж, ― это Надя отлетела. Она ударилась об одну из стоек, подпиравшую потолок, массивную грубо отесанную, что ту колонну, и заохала от боли. У Бройлера в доме, довольно старом, купленном им однажды по случаю за бесценок у нового хозяина ― Сурова (у какого я не знал: их было два брата Михаил и Николай), готовом развалиться было все беспорядочно укреплено и ни кем-нибудь, лично им самим. Постороннему человеку ориентироваться в доме было крайне тяжело, ― умереть, не встать. Трудно понять, как он, Слюнявая, а еще Убийца ― брат хозяина дома, часто находившийся с ними рядом, могли передвигаться по его половицам и не получать травмы. То, что случилось со Слюнявой не в счет, она просто-напросто испугалась. Минуту-две женщина приходила в себя, затем с криком выскочила из дому, прошмыгнула через калитку, в шаге от меня, чуть не задев, и в одно мгновенье исчезла в темноте.

Ударила еще одна молния, и я увидел запоздавших и оттого торопящихся на сорок дней Алининых мужиков (мелькнула мысль: ну вот и вырвались) и далеко впереди Слюнявую. Что меня поразило: их грязные силуэты, Нади тоже, они были бледные. Им недоставало красок и четкости. Тут же отчего-то мне припомнились слова Ивана Сергеевича Тургенева: «Это оттого, что эти люди еще не попали к нам…. Их души неокончательно сформировались. Необходимо время».

– Да, не попали, но они уже одной ногой стоят на второй ступени существования, ― прошептал я и продолжил: ― и, если не изменят свою жизнь, то очень скоро попадут в руки одного из писателей. Ими будут заниматься по мере возможности с тем пренебрежением, с которым они относились к своей жизни. Рая им не видать. Они не видят себя в нем и не способны сделать выбор. Они ненавидят себя, ненавидят весь окружающий их мир и без колебаний выберут ад. Да здравствует Ад!

Я отправился следом за мужиками Алины: Пленным, Дробным, и Слюнявой Надей, пропустив слева дом Ильюшихи. Он был пуст. А раньше в нем жила пугливая девочка. Было время, когда Мишка Рудой мой школьный товарищ, любил ее пугать из-за угла, и она брала немыслимо высокие ноты. Мне даже казалось, что он был в нее влюблен. Что было бы, если их судьбы соединились? Большой вопрос. Нет теперь этой девочки. Она выросла и стала солидной женщиной, живет в районном городке Климовке, а дом матери давно сдала государству и уже даже получила за него большие деньги, так называемые чернобыльские; миллион рублей, а то и больше.

Затем я отчего-то остановился у дома Григория Лякова ― он когда-то учился с моим младшим братом Федором в одном классе, лет пять назад умер от известной и широко распространенной у пьяниц болезни ― цирроза печени. На него страшно было смотреть.

Григорий Ляков оставил вдовой жену Татьяну и лодыря сына ― Алешеньку, так ласково его величали дома, когда-то счастливые родители. До поры до времени. Счастье их лопнуло, лишь стоило уехать из Щурово любимице Григория ― Светлане. Она работала в аптеке, попав в наше село по распределению. На нее, оглядываясь и жил долгие годы Ляков. Исчезла красивая невысокого роста со светло-русыми волосами девушка, и развалилось счастье Григория. Запил, затем и совсем скурвился мужик. Этот самый Алешенька его сын не был научен работать, он лишь только ел, спал и справлял естественные надобности. Одним словом, байбак. А еще он пристрастился пить горькую подобно своему отцу, но отец понятное дело ― от неразделенной любви, а этот неизвестно отчего. Сейчас в России многие события происходят неизвестно от чего, запросто так.

Алешенька, стоеросовая дылда, любимый сын Григория Лякова и Татьяны начинал с малого: после застолья допивал остатки самогона со стаканов. Работать он даже не пробовал. Незачем работать на поле или же на ферме, если полки и так ломятся от продуктов. Чего только нет: хлеб, мясо, колбасы, молоко, сметана, творог масло есть, а поля и фермы пусты ― коров нет. «Баб в городе, что ли доят, ― не раз говорил двадцатипятилетний разгильдяй и хохотал, в чем-то он был прав. Да пусть, развалятся, лопнут ломящиеся от товаров полки магазинов, если нет возможности выставлять на них что-то пустяковое сделанное руками людей в возрасте Алешеньки. Лично для него нужно было оставить хотя бы небольшой кусочек полочки и всего лишь.

Лодырь, хотя был и молод, но тоже торопился попасть на сорок дней к Федору Шуваре. Я чуть было не столкнулся с ним, посторонился и пропустил вперед со словами: «Молодым у нас дорога…» ― не договорив известную фразу, осекся. Торопливость Алешеньки мне была понятна ― это такое событие, которое не требует особого приглашения: помянуть покойника может любой индивид. Правда, ты должен после помолиться, отбить соответствующее количество поклонов у икон за покой души умершего человека. Хмыкнул: «Жди, ― они отобьют! Почки, легкие, еще что-нибудь ― это можно, налетят, что злые собаки ― толпой и поколотят. Им, в темном угле лучше не попадаться».

Для пьяниц Щурово, что свадьба, что похороны стали едины: ушел в небытие старообрядческий ритуал прощаться с покойным без спиртного. Настоящий стол теперь мог ломиться, нет, не от закусок, от самогона, налитого для красоты или же из-за неимения посуды во всевозможные заграничные бутылки. Пластиковые бутылки полтора литровые и даже двухлитровые из-под воды, найденные или же опорожненные лично, не выбрасывались, тоже шли в дело.

Устремившись за Алешенькой, я не замечал более ничего, хотя и стоило постоять у каждого дома и рассказать о людях, живших в них или же и ныне живущих, не только с одной стороны улицы, но и с другой. Но, другая сторона улицы для меня отчего-то была, что обратная сторона луны ― сокрыта. Я бы мог нарисовать ее в голове, например, огромное здание лесничества или же не менее огромный дом Павла Ивановича Чичикова, но чернота, чернота заполняла мой разум, да мне и не до того было; я, миновав дом Михаила Сурова приблизился к добротному деревянному дому Федора Шувары. Он, волей случая был отдан самому младшему из детей, несмотря на многочисленную родню. Не знаю, уж за какие такие заслуги. Может за то, что младшенький вернулся из армии в то время, когда его старшие сестры Мария и Валентина были устроены: одна находилась замужем и жила отдельно, другая, получив образование, работала на заводе в районном городке, где ей дали квартиру, брат Вячеслав и тот жил на чужбине. Наиболее близкий Федору по духу брат Виталий давно уже был в мире ином. Он погиб трагически ― утонул недалеко от Щурово в небольшой речке Ваге. Занимаясь поисками его тела, люди нашли на берегу, прислоненный к дереву велосипед харьковского завода. У нас в детстве тоже такой был: отец покупал его вместе с Григорием Семеновичем Шуварой на ярмарке. Я уж и не помню, куда он задевался. Возможно, где-то пылился в сарае. Желания найти его не было. На старом велосипеде ездить в новом мире? Как-то «стремно», да и отчего-то не по себе.

Оксана новая супруга Федора после трагической гибели мужа все делала, чтобы создать у соседей иллюзию полноправной хозяйки. Она и хотела ею быть, так как рассчитывала на добротный деревянный дом на три окна, участвовала в похоронах и девять дней справила и на сорок дней пригласила людей, знавших Федора, чтобы помянуть его.

– Я, законная супруга. Дом мой, ― сказала женщина однажды Фуре за столом, опрокидывая стакан водки. ― Я столько денег в него вложила, не пересчитать. Забор металлический я поставила, окна, да вот этот линолеум на полах тоже мой. Да все здесь мое!

На похоронах и других поминальных днях по Федору были и его родственники, правда, отчего-то в меньшинстве. Особое место за столом занимала любимая сестра Федора ― Валентина. Она прибыла на обшарпанном небольшом автобусе из районного городка. Рядом с нею на широком стуле восседала грузная Мария. Та хоть и жила в Щурово, но появилась с запозданием, возможно, оттого что страдала от тромбофлебита и передвигалась медленно с трудом, не без помощи своей невестки. Жену сына Марии, Оксана тоже хотела усадить рядом, за стол, однако той не позволили семейные дела и она, извинившись сказала:

– Я приеду за Марией Григорьевной, заберу ее домой, ― после чего, поспешно выскочив из дому, молодая женщина забралась в ожидавшую старенькую машину «копейку», под бок к мужу. У него в коей мере появилась возможность немного подработать ― отвезти клиента в Климовку на вокзал. Иначе и ему следовало присутствовать на данном мероприятии.

Мария, не забыла слов Оксаны, едва двери закрылись она тут же зыркнув черными глазами, ― у них в семье у всех были такие, ― чуть было не вспылила, усмотрев ненадлежащее поведение Оксаны, не понравились ей слова, хотя они были произнесены для Фуры, но их за столом слышали все. Хорошо, что Валентина удержала старшую сестру, шепнув ей на ухо:

– Да и пусть говорит. Дом, ей не при каких обстоятельствах не достанется. Знай о том, и не переживай.

Федор умер, но втайне от подруги дом оформил на Валентину, после смерти брата Виталия она была ему ближе всех, хотя бы по причине того, что помогала ухаживать за парализованной матерью. Однажды он не выдержал, и Валентина, вняв доводам брата, взяла родительницу к себе в районный городок, в квартиру и долгое время, до скончания дней ухаживала за нею. То, что он отписал дом сестре ― молодец, но мог бы и о дочери вспомнить, хотя бы часть какую подарил: Валентина одинокая женщина, зачем ей весь дом, но это уже на совести Федора и не наше дело обсуждать.

Не зря Оксана, ухватившись за Федора, торопилась оформить свои взаимоотношения. Она долго подобно птице дятлу «долбила» мужика. Он отнекивался и не желал ехать в районный городок. Не один год прошел, прежде чем ей удалось вытащить Федора в ЗАГС. Этот брак с Шуварой у женщины, можно сказать, был третьим. От первого ― рядом надоедливо топтался сын подросток. Больше от законного мужа ничего не удалось получить. Жить и то приходилось у матери в захолустном селе. Глядя на парня, она нет-нет и заводилась:

– Весь в отца. Когда ты от меня отойдешь, ― женишься. Сколько можно напоминать мне о нем своей ехидной рожей. Сил уже больше нет! ― Но жизнь не прощает ошибок и заставляет смириться во имя неизвестного будущего.

Затем, прежде чем появиться в доме Шувары, она пыталась завоевать невзрачного мужичонку ― Стопарика. Он в Щурово слыл лохом из-за того, что был мягкотелым, но на этот раз сообразил, чего женщина от него хочет, не дал прижиться: пустил на жительство Галстука и выгнал Оксану на улицу несмотря на то, что в тот год зима была очень морозная.

– Не нужна мне такая…, ― сказал он, правда, какая не уточнил, но соседи и так поняли, что мужик имел в виду.

За дом Федора Оксана ухватилась мертвой хваткой: сразу же после смерти мужа привезла свою старую мать на жительство и занялась ее пропиской. Правда, ее походы в паспортный стол были безрезультатны. Отказывать не отказывали, просили подождать шесть месяцев, как-то требовалось по закону, и женщина в огорчении выходила за двери казенного учреждения, при этом чертыхаясь. Она понимала, что нужно было сделать это раньше, при жизни Федора, может даже обманным путем. Не раз привозила она к себе в гости престарелую мать лишь только для того, чтобы похвастаться новым мужиком, и жизнью в достатке.

Шувара долго терпеть тещу не желал, и часто после очередных капризов жены отказавшись их выполнять, понимая, с чем они связаны, отправлял родительницу Оксаны восвояси:

– А поезжай-ка ты тещенька туда, откуда приехала. А если тебе, ― обращался он к Оксане, ― не за кем ухаживать так я тебя от скуки быстро вылечу, мне не трудно от сестры Валентины «выписать» на жительство свою парализованную мать. (Прасковья Ивановна тогда была еще жива.) Походи за ней. Ты ее не застала здесь, в доме, так вот узнаешь какого это. ― Далее Федор принимался уличать свою сожительницу в разных грехах: ― Я, что, думаешь, не знаю, чем ты тут без меня занимаешься? Стоит мне только уехать в Москву на заработки, так ты торопливо бежишь на трассу. Понятное дело. Оно, конечно, копейка завсегда нужна, но не таким же путем. Что тебе моих денег не хватает? А потом ты ведь и самогонкой торгуешь.… ― Правда, все эти увещевания были напрасны. Оксана умела ладить с мужиком и при этом быть не в проигрыше. Себя она никогда не забывала: довольство слащавой улыбкой расползалось у нее по лицу.

Мария и даже Валентина, приезжая из районного городка долго на траурных мероприятиях по Федору не задерживались и хорошо, так как за полночь в доме такое начиналось ― уму непостижимо, одним словом, шабаш.

Пьяницы собирались со всего села даже с дальних улиц, например, Криуши, Лаптюховки, Сахаровки, Деменки, а еще и из Буговки, Фович, Перикопа, Варинова и других деревушек. Толпы народа. Среди них выделялся Селифан и Петруша. Правда и Магдан был не промах. Добирались эти люди-человеки, как могли. Они все хотели помянуть покойного Федора. Всех их мучила особая жажда, понятная только им и оттого желание выпить они даже не скрывали. Их рты в предвкушении лобызания, наполненных самогоном стаканов источали из себя слюну, которая пыталась вырваться и смыть на своем пути все препятствия.

После ухода сестер покойного Федора их ― препятствий не было. А задержись женщины, дольше нужного срока ― выгнали бы. Так, эти пьяницы были распалены своими пагубными желаниями.

Они уповали на большой задел браги, заблаговременно поставленный Оксаной, и на полученную после ее перегона «живительную» влагу. Я знал эту ее самогонку и представлял, какого будет желудкам мужиков после ее потребления. Однажды я был вынужден купить у нее бутылку, правда, не лично и не для себя, мне нужно было заплатить за работу: одних денег оказалось недостаточно и человек, ставивший мне забор из бельгийского листового железа, по окончанию работы не удержался и так культурно сказал:

– А положенное? ― Я его не понял и заглянул в маленькие поросячьи глаза. Он их не спрятал и тут же без обиняков выразился ясно и четко:

– Работу я свою сделал? ― помолчал и утвердительно продолжил: ― сделал, так вот гони «магарыч!»

– Подожди, я сейчас, ― неуверенно пролепетал я и, оставив мужика у дома на скамейке, бросился в дом к матери: может быть, у нее где-нибудь затерялась в углах дома бутылка водки, оставленная для натирания.

Выручила меня жена двоюродного брата Александра, Алла. Она на то время была у матери в гостях. Мне мотаться в магазин, уже не было времени, а взять самогонку я стеснялся. Да мне бы, и никто не дал из-за боязни нарваться на «засланного казачка». Человек должен быть проверенным. Штраф платить никто не хотел. Женщина сама предложила мне сбегать за бутылкой, правда, при этом предупредила:

– Ты особо ее не пей. Она у нее хотя и слабая, но настоянная на вербе. Вначале идет ничего, а затем так одуреешь, ― мало не покажется. Смотри, не тягайся с нашими мужиками. Они у нас стойкие. Все могут принять даже царскую водку при этом и не поморщатся.

Я попытался вообще не притрагиваться к налитой тут же и предложенной моим работником рюмке самогона, но он начал нервничать и готов был на меня обидеться, так что пришлось выпить. Но уж затем я отказался на отрез, но тут он меня уважил и не настаивал, допил бутылку и домой поехал, ― полетел на своей «работяге», «четверке», можно сказать подобно Карлесону. У меня после долго еще жужжал в голове его пропеллер.

Добравшись до дома Федора Шувары, я был вынужден остановиться: даже на второй ступени существования плохое место, есть плохое и тут ничего не поделаешь. Оно реально действует: меня начало слегка мутить, затем я испытал позывы к рвоте, будто при отравлении. Для снятия этих странных эмоций я принялся топтаться на месте, переступая с ноги на ногу. Это мне несколько помогло. Отлегло.

Мой мозг не бездействовал, забираясь в глубины своей памяти, я вспомнил, что еще в детстве не единожды слышал от матери об этом месте. Наша улица (да и не только она) была не та, что сейчас: приткнуться некуда. Дом стоял возле дома, что солдаты в строю и вдруг пустырь и что странно никто на него не зарился ― обходили стороной. А все оттого, что до его появления на нем стоял большой дом, в котором обитала добропорядочная семья, человек семь душ. Их вырезали. Из семьи осталась одна девчонка: спала за печкой и не слышала нашествия убийц-грабителей. После эта девчонка куда-то на время пропала, затем люди стали о ней говорить, что ходить. Объездчик старый Листах, пугавший нас детей и не только, все видящий вокруг, утверждал, что это она сожгла вместе с домом двух извергов, действовавших ночью, а днем, выдавших себя за ее родственников, чтобы продать хоромы, жалко ― не всех, оттого и не знает спокойствия: ищет остальных. Они от возмездия не уйдут.

– Я думаю, не ушли? ― спрашивал я, глядя блестящими зелеными глазами на родительницу.

– Не уйдут, ― поправляла она меня, будто и не прошли годы после того злодеяния, и оно все еще требует возмездия.

У меня не было желания заходить в дом, там бы мне стало еще хуже, хотя он был Федора Шувары и совсем не походил на дом однажды сгоревший. Я, имеющий вход на вторую ступень существования, попытался разобраться, как такое могло быть. Люди не вечны. Сколько прошло лет с того случая? Пятьдесят, да нет, больше, наверное, все сто! Прасковья Ивановна, подруга матери, справив в новом доме новоселье, бывая у нас, часто шептала: «Ходит по ночам худющая дама, нет, не дама девочка, жуть, просто жуть», ― и при этом крестилась. Нас детей пугали ее рассказы. По описанию старой Шувары, сейчас уже покойницы, она была похожа на Надю ― эту дурочку. Об этом мне сказала мать, правда, потом от своих слов отказалась. Я же их принял на веру и посчитал что такое совпадение неслучайно и неслучайно то, что она пришла из Мамая. Что мне еще запомнилось из рассказа матери: «Мне от моих родителей остался в Варинове дом, и я предложила твоему отцу перевезти его в Щурово и хорошо, что мы не перевезли, ты догадываешься, где бы мы его поставили? Нас спасло то, что мы отказались от строительства дома и купили готовый, у родственницы твоего отца. Она с семьей неожиданно уехала на новое место жительства, а дом предложила нам. Это был самый лучший вариант, тем более что деньги нужно было отдавать частями в банк, погасив за нее кредит».

Дом Шувары сотрясался и гудел, что тот тараканник, того гляди, вот-вот развалится. Там все были, перечислять нет смысла. Пленный и Дробный, хотя и запоздав, оказались тоже кстати. Их приняли с распростертыми руками и гулом из раскрытых слюнявых ртов. Они, под удовлетворительные возгласы присутствующих, тут же уселись на стулья, освободившиеся после ухода Марии и Валентины, затем принялись наверстывать упущенное время, для чего им были предложены штрафные порции ― полные граненые стаканы, где их раздобыла Оксана, наверное, достала из запасников Прасковьи Ивановны. Рядом с ними сидел Убийца, сын Фуры, морщился от боли, хватаясь рукой между ног: он однажды ярой самогонщице Тусихе за выпивку сооружал парники под огурцы и, загибая ореховую дугу, не удержал ее, та, выскочив, ударила мужика в промежность. Убийце нужно было бы пойти на операцию, но из-за частых пьянок было не до того. Вот и мучился.

Я просканировал дом и отметил для себя: Павла Ивановича Чичикова рядом с сидящими за столами пьяницами, нет, но он находился где-то недалеко. На подъезде. Ударила молния, и я увидел весь дом. Он в моих глазах предстал огромным, нависающим надо мной сооружением и отчего-то черным-пречерным. Снова ударила молния и на трассе мелькнула фигура Алины. Она, шевеля «булками» ― мускулистыми ягодицами, что тот колобок катилась следом за своими мужиками, при этом, не закрывая ни на минуту рта, изрыгая из него грязные потоки непонятно чего:

– Надо же не уследила, думала пусть себе в убыток: дам им одну бутылку, и они останутся дома, так нет же, стоило всего на пять минут закрыть глаза, всего на пять минут, а они сволочи, что бешеные собаки сорвались с привязи, носом повели и вперед. Ну, я им задам. Я им задам! Будут меня знать. ― Ругань не прекращалась даже после того, когда баба скрылась за калиткой и затем вошла в дом. Алинины ядреные слова давили мне на уши.

Вывести своих мужиков Алине удалось не сразу. Они, зная ее повадки, за то небольшое время, которое у них было в запасе, напились до чертиков и были до того вялы, что их нужно было тащить на руках.

– Ребята, завтра даю бутылку, помогите мне этих пьянчужек доставить до дома, ― крикнула Алина, и желающие тут же нашлись, дав добро, торопливо опорожнили свои стаканы, вытерли рукавами губы и полезли из-за стола. Кто же не захочет опохмелиться. Алина ― баба слова. Сказала, даст, значит даст.

Два рослых мужика подхватили под руки Дробного, худого с мелкими чертами лица и его хлипкого отца ― Пленного, прилагая неимоверные усилия, время от времени, заваливаясь то в одну, то в другую сторону, оттого, что и сами основательно были пьяны, высыпались, вначале во двор, а уж затем и на улицу. Следом за ними, наверное, для ускорения, что тем кнутом ― отборным матом подстегивала своих непутевых родственников Алина.

Не прошло и пяти, а может быть десяти минут, как я, проводив глазами пьяную компанию во главе с Алиной, перевел взгляд в другую сторону трассы и ужаснулся: прямо на меня неслась тройка, запряженная в бричку. Я даже знал коней. Один пристяжной был Чубарый, довольно лукавый конь, делавший вид, что тянет бричку, другой ― каурый ― Заседатель, а в коренных значился Гнедой. Неужели это за Федором, по его душу, ― мелькнула в голове мысль.

Возничий осадил разгоряченных коней, и они резко стали, прямо передо мной, при этом до слуха донесся неприятный звук, он соответствовал скрипу тормозов мощного автомобиля.

Павел Иванович Чичиков ― это возможно был он. Только какой, вот в чем вопрос? Тот, которого я встретил на ярмарке или же гоголевский персонаж, а может и не тот и не другой, а сам приземистый и плотный малоросс ― автор книг, наполненных чертовщиной, решил вдруг собственной персоной, с ветерком прокатиться по нашим городам и весям урезанной в границах до стыдобы бывшей Российской империи, тряхнуть стариной.

Герой, высунувшись из брички, по-мальчишески громко свистнул и тотчас, будто из щелей, из двери Шуваровского дома прыснули, нет, не тараканы ― пьяницы и что те черти большие и маленькие под улюлюканье, ― они же его и изрыгали, ― принялись запрыгивать в бричку. Откуда только, и сила взялась. А еще что меня удивило, я представить себе не мог, как эта ватага могла вся поместиться, поместилась, да и мне нашлось место, правда, после слов: «Семен Владимирович, что для вас отдельный экипаж подавать? Николай Васильевич ожидает! Он непременно хочет с вами познакомиться. Не упускайте возможности лицезреть классика» ― я тут же узнал Павла Ивановича, никакого-ни будь, а Щуровского, того, который мне попался на ярмарке, не поленился, подошел и разговорился со мной.

Это неслучайно, ― подумал я и через мгновение уже сидел в бричке на диванчике и чувствовал бок, сидящего рядом человека, не то чтобы толстого, но и не худого ― подвинуться было не куда. Кучер тут же огрел кнутом сразу всех трех коней, и они взвились, ощущение было ― высоко в небо, хотя может это и не так. Мне о том судить трудно: я сидел под кожаным навесом, словно в яме. Тройка яростно неслась по столбовой дороге ― трассе, оставляя за собой километры. Мой «навигатор» не работал, я отдался в руки моего знакомого, в глазах мелькали верстовые столбы. Мой сосед на крутых поворотах брички, несущейся во весь опор, так меня придавливал к стенке, что в пору было кричать. Не знаю, как я все это терпел.

– Павел Иванович, Павел Иванович, но у вас же есть машина и неплохая? ― отчего-то задал я Чичикову глупый вопрос. ― Причем здесь лошади? Тем более они же не ваши? ― Однако до того ли было моему соседу. Едва тройка коней рванула вперед, как земля опрыскалась крупными каплями дождя, наконец, он хлынул, как из ведра, сначала принявши косое направление, хлестал в одну сторону кузова кибитки, затем в другую и вдруг, изменив образ нападения, стал барабанить сверху, брызги стали долетать нам в лицо. Шум был невероятный за сто децибел. Он заглушил мои слова. Павел Иванович никак не отреагировал.

Я оторвался от маленького окошечка и стал смотреть вперед. Перед глазами у меня маячила спина возничего, она, то была одна, то отчего-то двоилась, и мне трудно было за ними уследить. Одна из теней нагибалась в три погибели и безжалостно охаживала животных плетью, пытаясь достать Чубарого за ушами, или же попасть ему кнутом под брюхо, так оно было больнее.

– Селифан, ты что ли? ― крикнул я во весь голос, и тут же мужик на козлах оглянулся:

– Вы меня барин с кем–то спутали, ― обманул меня возничий, не знаю зачем, затем изловчился и достал Чубарого хлыстом, после снова еще раз оглянулся, но это уже был другой человек, в нем я узнал Федора Шувару. Меня изумили его черные-пречерные глаза. Я изъявил желание тут же ответить что-то своему знакомому, но лишь открывал и закрывал в недоумении рот: не верил увиденному, такого не могло быть. Откуда ему было взяться на козлах. Мужик мог сидеть где-нибудь рядом, но ни в коем случае не управлять тройкой.

– На твои деньги, ― крикнул мне Федор и, вытащив руку из кармана зипуна, бросил горсть монет. Они отчего-то зазвенели, будто упали на булыжную мостовую, а не в черноту ночи, наполненную дождем, льющимся как из ведра.

Я вытаращил на него глаза, не понимая слов. Не доходило до меня: звон монет долго оставался в ушах.

– Что-о-о, не помнишь, на булочку давал. Ну, в школе? ― А затем его слова были подхвачены всей ватагой ― компанией, набившейся в бричку пьяниц: «В школе, в школе, в школе….

– А-а-а, ― ответил я, и стал судорожно цепляться руками, за что только можно было зацепиться: бричка на крутом повороте накренилась, откидывающийся верх внезапно сложился и я, оторвавшись от мягкого кресла, полетел вверх тормашками, прямо в мягкую грязь.

Через мгновенье шум тройки затих, как и гам компании, набившийся в бричку, что в мешок и чертово представление для меня окончилось. Лишь неистово били молнии, гремел гром и лил, как из ведра дождь. Я вздохнул и вдруг услышал знакомый голос Ивана Сергеевича:

– Ненастье на дворе. Стоило ли вам Семен Владимирович в такое время, когда хороший хозяин, ― Тургенев хотел сказать охотник, ― собаку на улицу не выгонит, отправляться в путешествие. Хорошо, что я оказался рядом, а то и не знаю, что было бы. Хотя познакомиться с Николаем Васильевичем только и можно в непогоду. Однако, поторопимся, а то несдобровать нам. Вон как черти крутят… ― и Иван Сергеевич помог мне подняться, затем препроводил к себе в усадьбу, предложил место на диване «самосон». Я не удержался, едва расположившись, тут же поинтересовался, а он сам знаком с Гоголем или же так и не довелось.

– Довелось, довелось, ― тут же отрапортовал мне Тургенев, ― меня с Николаем Васильевичем Гоголем свел сам Щепкин. Как и тогда в реальной жизни, я здесь на втором уровне, часто при встречах, представляю его стоящим у конторки с пером в руке. Он одет в темное пальто, зеленый бархатный жилет и коричневые панталоны. За неделю до того дня я его видел в театре, на представлении «Ревизора»; он сидел в ложе бельэтажа, около самой двери, и, вытянув голову, с нервическим беспокойством поглядывал на сцену, через плечи двух дюжих дам, служивших ему защитой от любопытства публики. Я, для того чтобы увидеть Гоголя, был вынужден несколько оборотиться, однако он, вероятно, заметил это мое движение и немного отодвинулся назад, спрятался в угол….

– Да-а-а, и у меня ничего не получилось, хотя я уже думал о встрече. Николай Васильевич был почти рядом и вот тоже, если говорить образно, «спрятался в угол». У меня велико было желание увидеть его, да оно и теперь не исчезло, но я в будущем не вижу уже никаких предпосылок, тому сбыться. И надо же было мне незадолго до встречи шлепнуться прямо в грязь.

Тургенев со смешком взглянул на меня и, опустив глаза, ответил:

– Не переживайте Семен Владимирович, все в ваших руках. Для встречи у вас уже есть козырь. Достаточно вам в непогоду лишь только «зацепиться» глазами за один из запомнившихся эпизодов своей поездки к Николаю Васильевичу и вот уже перед вами мчится тройка лошадей…, ― Иван Сергеевич замолчал, а затем, вскинув вверх глаза, продолжил: ― Только уж теперь крепче держитесь, не оплошайте. Здесь у нас все возможно, время, что тот песок… ― Тургенев снова умолк, а я неожиданно для себя продолжил: ― стремящийся сквозь пальцы. Раз, сжал пальцы и не бежит, остановлен поток времени. Нет времени. А вот оно снова пошло своим чередом….

То, что я ночью где-то пропадал, узнал от матери. Она, что-то ворчала себе под нос, очищая от грязи мой костюм.

– Ну, сколько можно раз говорить тебе, что в коридоре стоит поганое ведро, зачем надо было в такую грозу выходить во двор. Зачем?

Я делал вид, что еще сплю, и не торопился открывать глаза. Вокруг меня витал запах всяких печеностей.

– А вот Семен Владимирович пресный пирог с яйцом, моя кухарка славно умеет его загибать, ― слышался в ушах голос Анастасии Петровны Коробочки. Затем мягкий ласкающий ухо голос пел:

– У нас, конечно, не то, что в других домах всего лишь щи, но зато от чистого сердца, не побрезгуйте ― это торопился вставить свои слова слащавым голоском помещик Манилов. Этот книжный человек был чем-то похож на Галстука. Мне было достаточно лишь уличить сходство Манилова с Галстуком, как он тут же нарисовался и принялся передо мной извиняться:

– Семен Владимирович, я просто не увидел вашей машины, не увидел…. ― Рядом с ним стоял Стопарик, невысокого роста вялый мужчина, словно не живой. Он, нехотя отбивался от Оксаны. Женщина, глядя в его бесцветные глаза, отчего-то плакала навзрыд и просила пустить к себе в дом, объясняя это тем, что она однажды уже с ним жила и могла бы жить снова.

– Нет-нет, ну что вы, помилуйте, как можно, а что я скажу Федору Шуваре. Он меня не поймет, вы же его супруга. Затем, я уже был женат, у меня есть дочь и сын. Жена уже ставила передо мной условия: я или же водка? Я свой выбор сделал, ― выбрал водку. Вы, обратитесь к Павлу Ивановичу Чичикову. Этот господинчик для вас все сделает, в беде не оставит, не оставит… Мы живем благодаря его усилиям, благодаря его усилиям. Он наш барин. Он!