Читать книгу Странник - - Страница 1

Беззвучный крик

Память начинается не с образа, а с запаха. Для него это был запах пыли, пригоревшей на раскалённой спирали электроплитки, и кисловато-сладкий дух перебродившего компота из сухофруктов. Этот компот стоял в алюминиевой кастрюле на подоконнике, и в нём плавали сморщенные, как лица стариков, яблочные дольки и изюм. Пять лет. Ковёр на стене, снятый для лета, свернутый в рулон и прислонённый в углу, казался спящим зверем. Он боялся его, этого зверя, потому что однажды рулон развязался и накрыл его с головой, и несколько секунд темноты, паутины и пыли были похожи на удушье.

Его мир был миром дефицита. Дефицита не только вещей – колбасы «Докторской», которую «выбросили» в гастроном и за которой мама неслась, как олимпийская чемпионка, сервелата на праздничном столе, импортных джинсов, которые были не просто штанами, а пропуском в другой, яркий мир, мелькавший по телевизору в «Кинопанораме».

Главный дефицит был в другом. В прикосновениях. В словах. В тишине.

Его семья была многодетной, не потому что так хотели родители, а потому что «так получилось». Три ребенка в трёхкомнатной «хрущёвке», где у каждого была не своя комната, а свой угол, свой коврик на полу, свой ящик для старых игрушек. Отец работал на заводе «с гужом», как он говорил, – от гудка до гудка. Он возвращался затемно, пахнущий машинным маслом, металлом и усталостью. Его приход был как гроза: сначала предчувствие, потом гулкий голос, а затем – разряд.

Мать несла на себе всё. Работа, очередь в детский сад, магазины, стирка в тазике с ржавыми подтеками, вечная глажка бесконечных штанов и рубашек. Её любовь была функциональной. «Поел?», «Уроки сделал?», «Шапку надень». Обнять, поцеловать, просто погладить по голове – на это не было ни сил, ни времени, ни, что страшнее, понимания, зачем это нужно. Её детство прошло в послевоенной коммуналке, где выживали, а не жили. Её не обнимали, значит, и она не умела. Цепочка.

Вечер. Кухня. Душно от пара готовящейся картошки. Отец уже выпил свои сто грамм «для сугреву». Мать ставит на стол кастрюлю с супом. И начинается. Сначала тихо, как настройка инструментов перед плохим концертом.

– Опять эта бурда? – хмурится отец.

–А ты на что зарплату получил? На твой «Беломор» хватает, а на нормальную еду нет? – голос матери становится пронзительным, как игла.

Они не разговаривали. Они доказывали. Доказывали друг другу, кто больше устал, кто больше вложил, кто больше страдает. Это был их странный, извращённый способ коммуникации. Крик – это внимание. Ссора – это страсть. Молчаливая ненависть – это любовь. Других примеров у них не было.

А где в это время был он? Он сидел в комнате за шторой, прижавшись лбом к холодному стеклу, и старался дышать тише. Он ненавидел эти крики. Он боялся их. Но больше всего он боялся тишины, которая наступала после. Она была густой, липкой, как паутина, и в ней висели невысказанные обиды. Иногда он начинал плакать, тихо, в подушку. Не от жалости к себе, а от бессилия. Он хотел, чтобы они замолчали, но он же хотел, чтобы они наконец услышали друг друга.

И тут рождался первый, главный паттерн: спаситель-жертва.

Мать, с заплаканными глазами, приходила к нему, обнимала (редкие, желанные, но такие неловкие прикосновения!) и шептала: «Вот вырастешь, защитишь меня от этого тирана». И он, семилетний, чувствовал груз невероятной ответственности. Он был её рыцарем. Её спасителем. Это была его роль. Его способ получить ту каплю внимания и псевдолюбви. Быть жертвой обстоятельств и плохого отца – было выгодно матери. Быть спасителем жертвы – было выгодно ему. Это давало смысл, оправдывало его страх и ненависть к отцу.

Психологический комментарий:

Ребёнок в такой системе триангулирован – он втянут в отношения родителей как стабилизатор их конфликта. Он не может быть просто ребёнком. Он – терапевт, судья, посредник. Его собственная личность размывается. Он учится не чувствовать свои эмоции (радость, спокойствие), а реагировать на эмоции родителей. Его нервная система постоянно в состоянии тревоги, ожидания угрозы. Во взрослой жизни это выльется в неумение строить здоровые границы, в созависимые отношения, в поиск партнёров, которых нужно «спасать» или, наоборот, которые будут тиранами, оправдывающими его позицию жертвы. Он будет бессознательно воссоздавать знакомую ему атмосферу «любви-войны», потому что для его психики это – синоним семьи.

Выгода быть жертвой

Продолжая паттерны родителей, человек, даже страдая, получает вторичные выгоды. Это его козырь, его валюта в мире отношений.

· Привлечение внимания: Страдания – это гарантированный способ быть замеченным. «Посмотрите, как мне тяжело, я герой, я выживаю». В детстве это был единственный способ заставить мать проявить нежность.

· Снятие ответственности: Если я жертва обстоятельств, плохого государства, плохого начальника, плохого партнёра, то я не отвечаю за свою жизнь. Мне не нужно меняться, рисковать, принимать сложные решения. Виноваты всегда они. А я – прав и несчастен.

· Оправдание бездействия: «Мне так тяжело далось детство, я и так уже слишком много пережил, чтобы ещё и работать над собой, менять что-то». Психологическое болото становится зоной комфорта, потому что оно привычно и предсказуемо. Новое – это страх.

· Чувство морального превосходства: «Я страдаю, значит, я лучше этих благополучных и поверхностных людей. Я познал глубину жизни». Эта позиция даёт ложное ощущение избранности.

Пока человеку подсознательно комфортнее в этой роли, пока выгоды перевешивают боль, он не выйдет из неё. Наш персонаж будет нести этот груз «спасителя-жертвы» долгие годы, проецируя его на работу, дружбу, любовь. Он будет искать ту самую маму, которую нужно спасать, или того самого тирана-отца, чтобы бороться с ним, подтверждая свою правоту.

Его возрождение начнётся только тогда, когда он устанет от этой роли сильнее, чем боится неизвестности новой жизни. Когда он поймёт, что цена выживания в болоте – это отказ от настоящей, полной, светлой жизни на берегу.