Читать книгу Убийства на линии фронта - - Страница 2

Прошло двое суток. Двое суток, в течение которых город, казалось, затаил дыхание. Дождь сменился промозглой изморосью, которая висела в воздухе ледяной взвесью, оседая на воротниках шинелей и ресницах, превращая дыхание в густые клубы пара. Порт-Арск погрузился в серую палитру мокрого асфальта, темного кирпича и свинцового неба. Тишина в кабинете Громова стала плотнее, она больше не успокавала, а давила, как толща воды. Он перечитывал скупые строки предварительного отчета по делу Афанасьева, и слова расплывались, теряя смысл. Вся информация была поверхностной, как тонкий слой пыли на мебели в запертой комнате. Уважаемый инженер. Примерный семьянин. Безупречная биография. Ни врагов, ни долгов, ни порочащих связей. Чистый лист. А на чистом листе, как известно, особенно отчетливо видна любая клякса. И клякса на этом листе была кровавой.

Информация по жетону штрафника Кравцова так и не поступила. Военные архивы ворочались медленно, как сонные киты, и Громов понимал, что на быстрый ответ рассчитывать не стоит. Он чувствовал, как драгоценное время утекает, растворяясь в тумане за окном. Убийца затаился, и это ожидание было хуже всего. Оно было похоже на тишину перед артобстрелом, когда каждый нерв натянут до предела, и ты вслушиваешься в небо, пытаясь угадать, откуда прилетит первая смерть.

Она прилетела на третий день, под утро. Телефонный звонок был почти точной копией первого: тот же дребезжащий звук, тот же взволнованный голос дежурного. Только адрес был другой. Не продуваемый ветрами порт, а тихий, почти сонный переулок в старой части города, зажатый между доходными домами с облупившейся лепниной на фасадах.

Когда «Волга» Громова, шурша шинами по мокрой брусчатке, свернула в узкое горло переулка, он увидел ту же тревожную картину, что и на причале. Суета людей в форме, резкие лучи фонарей, выхватывающие из полумрака то испуганное лицо зеваки в окне, то мокрую кирпичную кладку, то блеск эпоксидной смолы на крыле милицейского мотоцикла. Воздух здесь был другим: густой, спертый, пахнущий прелыми листьями, сыростью из подворотен и дешевым табаком. Далекий гудок парохода сюда почти не долетал, зато отчетливо слышен был каждый звук: мерное капанье воды из проржавевшего водостока, чей-то кашель за закрытой дверью, скрип оконной рамы над головой. Городские шепоты.

Тело лежало в глубокой нише под аркой, ведущей во двор-колодец. Когда-то здесь, наверное, стояла статуя, но теперь от нее остался лишь позеленевший от времени постамент. Убитый сидел, прислонившись спиной к влажной стене, в позе спящего или пьяного. Но голова его была неестественно запрокинута, а на дорогом сукне офицерской шинели, прямо под орденскими планками, темнело знакомое кровавое пятно.

Громов подошел, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный, тугой узел. Это был не гнев и не страх. Это была ледяная, звенящая ясность. Версия номер три подтвердилась. Это серия.

– Майор Зайцев, Иван Григорьевич, – доложил подбежавший лейтенант Сомов, на этот раз стараясь держаться увереннее, хотя бледность его выдавала. – Сорок два года. Начальник продовольственного склада окружного интендантского управления. Живет в соседнем доме. Жена говорит, вышел вечером в магазин за папиросами, и не вернулся. Она тревогу только утром подняла, думала, загулял с друзьями.

Громов опустился на корточки. Все повторялось с дьявольской точностью, словно убийца работал по методичке. На лбу тот же нацарапанный спиральный символ. На груди – грубо выведенный кровью глаз. И поверх него, приколотый все той же английской булавкой, – армейский жетон.

– Опять то же самое, – пробормотал Сомов, светя фонариком. – Как под копирку.

– Не совсем, – тихо возразил Громов. Его взгляд аналитика уже цеплялся за едва заметные различия. Руки Зайцева были холеными, с ухоженными ногтями – руки человека, не привыкшего к физическому труду. Шинель – новенькая, сшитая на заказ, из лучшего сукна. Сапоги сверкали, несмотря на грязь переулка. Перед ним был не инженер-трудяга, а процветающий офицер-снабженец. Человек, сидевший на распределении дефицита в голодное послевоенное время. Человек, у которого по определению не могло не быть врагов.

Он осторожно отцепил жетон. Новый номер, новая фамилия. «Рядовой Белкин А.П.». И никаких пометок о штрафбате. Просто пехота.

– Пустой? – спросил он, кивнув на карманы убитого.

– Как и в тот раз. Ни документов, ни денег, ни портсигара. Часы с руки сняты.

Громов поднялся. Он посмотрел наверх, на темные окна, обступившие двор-колодец со всех сторон. Десятки глаз могли видеть то, что здесь произошло. И десятки ушей могли слышать.

– Опросите всех жильцов. Каждую квартиру. Мне нужно знать все: кто что видел, кто что слышал. Любой крик, любой звук борьбы, торопливые шаги.

– Уже начали, товарищ старший следователь. Пока глухо. Говорят, ночью тихо было.

«Тихо», – мысленно повторил Громов. Убийца снова действовал бесшумно, как призрак. Он подстерег Зайцева в темной арке, возможно, окликнул по имени. Выстрел из ТТ с глушителем или удар ножом, а потом… потом этот жуткий, выверенный ритуал. Он не торопился. Он был уверен в себе.

Взгляд Громова упал на землю рядом с телом. Среди окурков и прочего мусора что-то блеснуло. Он аккуратно подцепил находку пинцетом. Это был крошечный осколок синего стекла, не больше ногтя. Не от бутылки. Края были оплавлены, а поверхность покрыта сетью мельчайших трещин, словно стекло подверглось воздействию высокой температуры. Он осторожно положил осколок в спичечный коробок. Деталь, которая не вписывалась в общую картину. А все, что не вписывалось, заслуживало самого пристального внимания.

Холодный, пахнущий формалином и стерильностью воздух морга показался почти освежающим после спертой атмосферы переулка. Елена Орлова стояла у секционного стола, накрытого простыней. Яркий свет без абажура заливал кафельные стены и никелированные поверхности, делая все тени резкими и глубокими. Она обернулась на звук шагов Громова, и в ее умных, чуть насмешливых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Еще один клиент для моего заведения, Игорь Матвеевич. У тебя начинается горячая пора.

– У нас, Елена Сергеевна, у нас, – поправил он, подходя ближе. – Что скажешь?

Она кивнула на тело.

– Картина та же. Смерть от одного выстрела в основание черепа, практически в упор. Из того же оружия, я почти уверена. Баллистика подтвердит, но калибр тот же. Символы нанесены уже после смерти. Царапина на лбу – скорее всего, кончиком ножа. Рисунок на груди – кровью самой жертвы. Все очень аккуратно. Наш художник – перфекционист.

– Или имитатор, – уточнил Громов.

Елена чуть заметно улыбнулась уголком губ.

– Именно. Есть одна деталь. Посмотри на жетон. Точнее, на то, как он приколот.

Громов наклонился. Булавка была продета через ткань шинели и застегнута.

– Что с ней не так?

– Булавка английская. Фабричная. Новая, блестящая. А теперь вспомни, чем пользовались на фронте, если нужно было что-то прицепить? Проволокой, скрученной ниткой, самодельной булавкой из гвоздя. Такие блестящие штучки были огромным дефицитом. Их берегли для починки гимнастерок, а не для того, чтобы вешать побрякушки на трупы. Это деталь из мирной жизни. Как и слишком ровные, каллиграфические символы. Солдат, который захочет оставить знак, нацарапает его зло, криво, как получится. А здесь – старательное вырисовывание.

Она взяла скальпель и указала на узел, которым бечевка жетона была привязана к кольцу булавки.

– А это что за узел?

– Понятия не имею. Не морской, не армейский. Больше похож на те, которыми перевязывают коробки с тортами. Слишком аккуратный, слишком… гражданский.

Громов выпрямился. Его теория получала все больше подтверждений. Убийца создавал образ, компилируя его из обрывочных представлений о войне, о мести, о тайных знаках. Он не был частью этой реальности, он ее конструировал.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Под ногтями чисто. В карманах, кроме пыли, ничего. Но в волосах я нашла вот это.

Елена протянула ему маленькую чашку Петри. На дне лежало несколько темно-зеленых волокон, похожих на ворс.

– Слишком грубые для ткани одежды. Похоже на брезент. Старый, армейский. Возможно, с плащ-палатки или чехла для техники.

Громов кивнул, забирая чашку. Брезент. Синее стекло. Гражданский узел. Детали мозаики, которые пока не складывались в единую картину, но уже явно противоречили основной, «ветеранской» версии.

– Спасибо, Лена, – сказал он тише. – Ты видишь больше, чем просто раны.

– Это моя работа, Игорь. Читать то, что написано на телах. А твоя – читать то, что написано между строк. И, судя по всему, в этом деле текста между строк гораздо больше, чем в самих строках.

Выйдя из морга на улицу, Громов почувствовал, как изменился город. За одни сутки новость о втором убийстве расползлась по Порт-Арску, как чернила по промокашке. Она не кричала с газетных полос – там печатали только о восстановлении заводов и рекордах портовых грузчиков. Она шептала. Этот шепот Громов теперь слышал повсюду. В очередях за хлебом, где женщины испуганно переглядывались и плотнее кутали детей. В трамваях, где мужчины в потертых шинелях сбивались в группы и вполголоса обсуждали последние события, бросая косые взгляды на каждого входящего офицера. В курилках на заводах, где слова «фронтовики» и «справедливость» произносились с опасной смесью страха и одобрения.

Он зашел пообедать в небольшую пельменную на углу улицы Восстания. Густой пар, запах вареного теста, лука и дешевого табака висел в воздухе плотным облаком. Заведение было набито битком. Рабочие, демобилизованные солдаты, портовые грузчики – все сидели плечом к плечу за шаткими столиками, покрытыми клеенкой. Громов взял свою порцию пельменей и сел в углу, откуда было хорошо видно и слышно весь зал. Он не ел, а слушал.

– …второй уже. Снабженец. Говорят, на фронте пайки солдатские на сторону толкал, а сам икру жрал, – говорил хриплый голос за соседним столом. Его обладатель, пожилой мужчина с лицом, похожим на печеное яблоко, залпом выпил стопку водки.

– Правильно делают, – поддержал его молодой парень с пустым рукавом, заправленным за пояс. – Власть их не трогает, у них броня и связи. Так хоть ребята наши порядок наведут. Справедливость должна быть.

– А что за знаки-то на них рисуют? – спросил третий, с опаской оглядываясь.

– Говорят, это знак их братства. «Мстители», вроде как. Они еще на фронте поклялись всех крыс тыловых к ногтю прижать. Кто кровь проливал, тот и судить право имеет.

Громов медленно жевал остывший пельмень. Легенда рождалась на его глазах. Она была простой, понятной и, что самое страшное, желанной. Люди, уставшие от войны, от потерь, от несправедливости мирного времени, хотели верить в этих мстителей. Они хотели верить, что есть сила, способная покарать зло, до которого не дотягиваются руки закона. Убийца давал им эту веру. Он превращал свои кровавые преступления в акт высшего правосудия, и город готов был ему аплодировать.

Эта народная молва была опаснее самого убийцы. Она не только создавала ему идеальное прикрытие, но и мешала следствию. Свидетели теперь будут молчать, сочувствуя «мстителям». Окружение жертв будет лгать, боясь стать следующими. Он боролся не просто с хитроумным преступником, а с мифом, который тот породил. А мифы, как известно, пуленепробиваемы.

Квартира майора Зайцева разительно отличалась от скромного жилища инженера Афанасьева. Она располагалась в «генеральском» доме, с высокими потолками, дубовым паркетом и тяжелыми бархатными шторами на окнах. В воздухе стоял густой запах нафталина, дорогих духов и чего-то лекарственного, скорее всего, валерьянки. Громова встретила вдова, Антонина Зайцева – высокая, еще красивая женщина лет тридцати пяти, с гордой осанкой и заплаканными, но злыми глазами. На ней был дорогой шелковый халат, а на пальцах поблескивали кольца с камнями, которые в 1946 году выглядели вызывающе.

– Чем могу помочь следствию? – спросила она ледяным тоном, усаживаясь в глубокое кресло и закуривая папиросу в длинном мундштуке. – Вы ведь все равно ничего не найдете. Их не найдешь.

– Кого «их»? – спокойно спросил Громов, садясь напротив. Он не стал доставать блокнот, чтобы не усиливать официальность момента. Его память была лучшим блокнотом.

– Тех, кто это сделал. Этих… мстителей, – она выдохнула дым и с горечью усмехнулась. – Весь город о них шепчет. Решили, что Ваня мой был вором и негодяем. Проще всего обвинить того, кто уже не может ответить, правда?

– Моя задача – найти факты, а не слушать шепот, Антонина Петровна. Ваш муж делился с вами своими опасениями? Ему кто-нибудь угрожал?

– Ваня? – она снова усмехнулась, но на этот раз в ее глазах блеснул страх. – Он был сильным человеком. Он никого не боялся. Но… в последнее время он был не в себе. Дерганый какой-то. Плохо спал. Все говорил, что прошлое возвращается.

– Какое прошлое?

– Фронтовое, какое же еще! – она раздраженно затушила папиросу в тяжелой мраморной пепельнице. – Он не любил об этом говорить. Война – мужское дело. Я знаю только, что он служил под началом одного очень влиятельного человека. Очень… уважаемого. Они вместе через многое прошли.

Громов почувствовал, как напряглись все его мускулы. Это была первая ниточка.

– Фамилию этого человека вы знаете?

Вдова на мгновение замялась. Ее взгляд метнулся в сторону массивного письменного стола из мореного дуба, стоявшего в углу комнаты.

– Нет. Не помню. Ваня не называл фамилий.

Она лгала. Громов видел это по тому, как ее пальцы стиснули мундштук, как она отвела взгляд. Он не стал давить. Вместо этого он перевел разговор.

– У Ивана Григорьевича были конфликты на службе? Может быть, с подчиненными?

– Конфликты? У него в подчинении были сотни людей! Конечно, были недовольные. Но чтобы убивать… нет. Это не они. Это что-то старое. Что-то, что он привез с войны.

Громов поднялся и подошел к окну. Из него открывался вид на тот самый двор-колодец. Сверху сцена преступления казалась еще более зловещей и театральной.

– Могу я осмотреть его личные вещи? Письменный стол?

– Пожалуйста, – равнодушно махнула она рукой. – Там только бумаги по службе. Он ничего важного дома не хранил.

Громов подошел к столу. На нем царил идеальный порядок. Аккуратные стопки бумаг, дорогая чернильница, фотография жены в серебряной рамке. Он машинально подергал ящики. Верхние открылись легко. В них лежали канцелярские принадлежности, бланки, какие-то накладные. А нижний правый ящик был заперт.

– Ключ есть? – спросил он, не оборачиваясь.

– Нет. Ваня всегда носил его с собой. Наверное, он был при нем… когда…

Громов кивнул. Ключа, как и всего остального, при убитом не было. Это было интересно. Убийца не просто ограбил жертву. Он целенаправленно забрал ключ. Значит, он знал о существовании этого ящика.

Он вернулся к вдове.

– Антонина Петровна, я понимаю ваше горе. Но сейчас любая мелочь может быть важна. Вспомните, пожалуйста, с кем ваш муж встречался в последние дни? Может, были какие-то странные звонки?

Она покачала головой, но ее глаза снова выдали ее. Она что-то знала, но боялась говорить. Боялась не «мстителей». Она боялась чего-то более реального и могущественного.

– Я ничего не помню. У меня туман в голове. Извините.

– Хорошо. Я оставлю вам свой номер. Если что-то вспомните, звоните в любое время.

Он уже стоял в дверях, когда она окликнула его.

– Следователь!

Громов обернулся.

– Они ведь не остановятся, правда? Будут и другие?

Ее голос дрожал. В нем больше не было льда, только животный, первобытный страх.

– Я сделаю все, чтобы это остановить, – сказал Громов. И в этот момент он понял, что это не просто служебный долг. Это стало личным.

Вечером, когда Порт-Арск окончательно растворился в синих сумерках, и только редкие огни окон пробивались сквозь пелену тумана, в кабинете Громова снова зазвонил телефон. Но на этот раз голос на том конце провода был не взволнованным, а тихим и скрипучим, как несмазанная дверная петля. Это был старик из военного архива.

– Громов? У меня для тебя информация по твоему запросу. Кравцов, Сергей Васильевич. Двести семнадцатая отдельная штрафная рота.

Громов замер, сжимая трубку.

– Я слушаю.

– Так вот. Есть в его деле одна странность. Числится он погибшим в бою при форсировании Днепра. Осенью сорок третьего.

– Что в этом странного? – не понял Громов. – В штрафротах гибли часто.

– А то, что его тело, согласно акту, было найдено и опознано, – в голосе архивариуса появились торжествующие нотки. – И похоронен он в братской могиле у села Днепровка. Есть даже схема захоронения. Так что твой Кравцов, старший следователь, уже три года как лежит в земле. И жетон его должен был быть сдан в штаб части. А если и остался при нем, то он сейчас там же, под двумя метрами украинского чернозема.

Громов молчал. Холодная волна пробежала по его спине. Он смотрел на лежащий на столе алюминиевый овал, который еще недавно казался ключом к разгадке, а теперь превратился в еще более сложную загадку.

– Ты уверен? Ошибки быть не может?

– Я тридцать лет с этими бумагами работаю, Громов. Я ошибки не делаю. Человек, чей жетон нашли на первом трупе, – мертвец. И мертв он уже давно.

Громов медленно положил трубку. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов на стене. Он встал и подошел к карте Порт-Арска, истыканной флажками. Два красных флажка – места убийств. Он взял третий и надолго задумался. Куда его воткнуть? Все версии рушились. Это были не мстители. Это была инсценировка, еще более сложная и продуманная, чем он предполагал. Кто-то не просто убивал, он создавал фальшивую реальность, подбрасывая следствию мертвых солдат и несуществующие братства. И делал это с одной целью – скрыть истинный мотив. Скрыть правду, которая, очевидно, была настолько чудовищной, что ради нее стоило разыграть весь этот кровавый спектакль. Громов почувствовал себя стоящим на краю бездны. Он сделал один шаг, заглянул в нее и понял, что дна не видно. Но отступать он не собирался. Он зажег лампу, и ее теплый свет вырвал из мрака стол, бумаги и его собственное решительное, упрямое лицо. Ночь только начиналась. И работа тоже.