Читать книгу Убийства на линии фронта - - Страница 5

Литейная улица дышала холодной, застарелой сыростью. Здесь, в лабиринте дворов-колодцев, куда никогда не заглядывало солнце, воздух казался густым и тяжелым, как мокрое сукно. Фонари висели редко, их тусклый желтый свет тонул в тумане, едва успев коснуться обледенелых булыжников и облупившихся фасадов. Шаги Громова звучали одиноко и гулко, отражаясь от стен, испещренных оспинами времени и войны. Каждый шаг был выверен, бесшумен, но в этой мертвой тишине даже стук его сердца казался оглушительным. Он шел вглубь города, в его прошлое, туда, где на пыльных полках, как заспиртованные уродцы в банках, хранились чужие тайны.

Нужный ему дом был старым, выше и мрачнее своих соседей, с атлантом, потерявшим в бомбежке руку, но упрямо продолжавшим подпирать щербатый балкон. Парадная встретила Громова запахом кислой капусты, кошачьей мочи и чего-то еще – сладковатого, неуловимо-тленного запаха самой бедности. Тусклая лампочка под потолком, засиженная мухами, бросала на стертые каменные ступени дрожащие, больничные тени. Он поднимался на четвертый этаж, и скрип протертых досок под его ногами был похож на старческое ворчание. Воздух становился суше, гуще, пропитываясь новым ароматом – запахом старой бумаги.

Дверь квартиры номер двенадцать была обита черным, потрескавшимся дерматином, из прорех которого торчала свалявшаяся конская шерсть. Медный глазок тускло блеснул, когда Громов нажал на кнопку звонка, чей дребезжащий, нервный звук показался в этой тишине выстрелом. Прошла минута. Другая. Когда он уже решил, что ошибся адресом или хозяина нет дома, за дверью послышался сухой, шаркающий кашель, а затем щелкнул замок.

Дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки, и в темной щели появился один глаз. Яркий, внимательный, выцветший до цвета осеннего неба, он изучал Громова без любопытства, но с тотальным, всепроникающим недоверием.

– Что вам нужно? – голос был таким же сухим и скрипучим, как половицы в подъезде.

– Зотов Семен Игнатьевич? – Громов не стал показывать удостоверение. Таким людям казенная корочка говорила меньше, чем прямой взгляд. – Старший следователь Громов. У меня к вам несколько вопросов. Они касаются вашей службы до войны.

Глаз в щели сузился. Наступила пауза, такая долгая, что Громов успел услышать, как где-то внизу хлопнула входная дверь и заскулила собака.

– До войны никого не осталось, – наконец произнес голос. – Ни службы, ни людей. Вы опоздали лет на семь.

– Некоторые призраки не имеют срока давности, – спокойно ответил Громов. – Мои как раз из таких.

Он достал из кармана один из жетонов. Не тот, что принадлежал мертвецу Кравцову, а другой, с фамилией Белкина. Он не протянул его, а просто держал на раскрытой ладони так, чтобы свет из подъезда упал на выбитые буквы.

Цепочка за дверью звякнула и соскользнула. Дверь медленно, с протестующим скрипом, отворилась.

На пороге стоял невысокий, иссохший старик в застиранной сатиновой пижаме и стоптанных тапочках. Поверх пижамы был накинут потертый шерстяной халат. Седые, редкие волосы торчали во все стороны, а лицо, покрытое сетью глубоких морщин, казалось вырезанным из старого дерева. Но глаза… глаза жили своей, отдельной, напряженной жизнью. Это были глаза человека, привыкшего видеть мир как набор шифров, которые нужно взломать.

– Входите, следователь, – сказал он, отступая в темный коридор. – Только не наследите мне тут своей мирской суетой.

Квартира Семена Зотова была не жилищем. Это был архив. Мавзолей. Храм, посвященный одному божеству – печатному слову. Книги, папки, переплетенные подшивки газет и журналов были повсюду. Они стояли на полках, лежали на полу высокими, чуть покосившимися башнями, громоздились на стульях, на подоконнике, вытесняя из этого пространства все живое. Воздух был неподвижным, насквозь пропитанным запахом пыли, старой бумаги и слабого отвара цикория. Из всей мебели, не заваленной бумажным хламом, Громов разглядел лишь узкую железную кровать в углу, накрытую солдатским одеялом, и небольшой стол, на котором, в круге света от зеленой лампы, лежала раскрытая книга и стояла чашка. Единственный звук, нарушавший тишину, – мерное, гипнотическое тиканье высоких напольных часов с медным маятником. Они отсчитывали время, которое в этой квартире, казалось, остановилось навсегда.

– Садитесь, если найдете куда, – проскрипел Зотов, указывая на единственный стул, на котором лежала стопка старых карт. Он не предложил его освободить. Громов молча снял карты, аккуратно положил их на пол и сел.

Старик опустился в старое, продавленное кресло напротив, закутался в халат и уставился на Громова своими пронзительными глазами. Он не спрашивал, зачем тот пришел. Он ждал. Как сфинкс, который уже знает и вопрос, и ответ, но которому интересен сам процесс.

Громов не стал ходить вокруг да около. Он достал из портфеля три фотографии. Крупные, сделанные криминалистами снимки. Лоб инженера Афанасьева. Грудь майора Зайцева. Скамейка в парке с телом финансиста Полонского. На каждой фотографии – символы. Спираль и глаз. Он молча положил их на стол, в круг света, рядом с чашкой из-под цикория.

Зотов наклонился. Он не выказал ни удивления, ни отвращения. Его лицо оставалось бесстрастным. Он смотрел на кровавые знаки с тем же вниманием, с каким, наверное, разглядывал немецкие шифрограммы. Его тонкие, почти прозрачные пальцы с въевшимися в кожу чернилами слегка подрагивали. Он долго молчал, и только тиканье часов заполняло паузу.

– Дешевка, – наконец выдохнул он. Слово прозвучало как приговор. – Безграмотная, пошлая театральщина.

Громов не шелохнулся. Он ждал продолжения.

– Вы ведь пришли ко мне, следователь, потому что думаете, что это какой-то тайный военный код? Шифр некоего «братства»? – Зотов усмехнулся, и эта усмешка превратила его лицо в пергаментную маску. – Так вот, разочарую вас. Человек, который это рисовал, о настоящих шифрах имеет такое же представление, как кухарка об управлении государством.

Он взял со стола карандаш, чей грифель был заточен до остроты иглы.

– Смотрите сюда, – он ткнул кончиком карандаша в фотографию спирали на лбу Афанасьева. – Вы видите эту линию? Она ровная, плавная. Нажим одинаковый. Это каллиграфия, а не шифр. Любой полевой код, любая система меток создается по двум принципам: скорость и простота нанесения и максимальная сложность для расшифровки посторонним. Знаки должны быть угловатыми, резкими, состоять из прямых линий, которые можно быстро нацарапать на чем угодно – на стене, на прикладе, на коре дерева. Спираль – это нонсенс. Чтобы ее вывести, нужно время. Это рисунок, а не знак. Это сделано для того, чтобы произвести впечатление на дилетантов. На вас.

Он перевел карандаш на фотографию кровавого глаза.

– А это… – он поморщился, словно от зубной боли. – Это вообще из другой оперы. Из дешевых приключенческих романов. Все эти тайные общества, мистические символы… В армии все проще и грубее, следователь. Правда войны написана не символами, а цифрами, координатами и позывными. Она пахнет не мистикой, а порохом и кровью. Это же… это пахнет нафталином и плохим театром.

– То есть, это имитация? – голос Громова был ровным, но внутри все ликовало. Старик не просто подтверждал его догадку. Он давал ей неопровержимое научное обоснование.

– Это не имитация. Это пасквиль. Пародия, – отрезал Зотов. – Понимаете, настоящий шифр – это язык. У него есть своя грамматика, свой синтаксис, своя внутренняя логика. Даже если вы не знаете языка, вы можете отличить осмысленную фразу от случайного набора букв. Так вот, это – случайный набор. Это абракадабра, созданная человеком, который слышал, что существуют секретные коды, но никогда не видел ни одного из них. Он взял элементы, которые показались ему «таинственными», и слепил из них это уродство. Цель одна – пустить вас по ложному следу. Заставить искать черную кошку в темной комнате, особенно когда ее там нет.

Зотов откинулся в кресле. Его дыхание было шумным, со свистом.

– Пока вы ищете мифических «мстителей», настоящий убийца спокойно делает свое дело. И, судя по всему, он не так глуп, как его художества.

Громов помолчал, давая старику перевести дух. Затем он достал из кармана три алюминиевых жетона и выложил их на стол рядом с фотографиями. Они тускло блеснули в свете лампы.

– А это?

Зотов взял один из них, поднес близко к глазам. Его пальцы ощупывали выбитые буквы, словно он был слепым и читал шрифт Брайля.

– Жетон… Стандартный. Номера, фамилии… Это уже ближе к делу. Это уже не мистика, это документ. Хотя и он может лгать. Откуда они у вас?

– Их нашли на убитых. По одному на каждом.

– И вы, конечно, проверили эти фамилии? – в глазах старика появился живой интерес.

– Проверил. Все трое – Кравцов, Белкин и еще один, Синицын, – числятся погибшими или пропавшими без вести в сорок втором и сорок третьем.

Зотов медленно положил жетон на стол.

– Ну вот, – он развел руками. – Картина маслом. Фальшивые символы и жетоны мертвецов. Классическая операция по дезинформации. Вам подсовывают красивую, простую и очень удобную для начальства версию – обиженные фронтовики вершат правосудие. И пока все управление сбивается с ног, разыскивая этих призраков, настоящая причина убийств остается в тени. Вам нужно искать не то, что их объединяет на этих фотографиях. Вам нужно искать то, что их объединяло в жизни. До того, как они стали трупами с побрякушками на груди.

Громов смотрел на старика, и его уважение к нему росло с каждой минутой. Этот отшельник, запертый в своей бумажной гробнице, видел всю картину яснее, чем полковник Фадеев со всем его аппаратом.

– Я нашел, что их объединяло, – тихо сказал Громов.

Тиканье часов, казалось, стало громче. Зотов подался вперед, его глаза впились в лицо Громова.

– И что же?

– Главное Управление Военно-Строительных Работ номер двенадцать. ГУВСР-12. Все трое – инженер, снабженец и бухгалтер – работали там в одно и то же время. С тридцать девятого по сорок первый год.

При этих словах что-то изменилось. Словно невидимый сквозняк пробежал по комнате, и пыль, веками лежавшая на книгах, шевельнулась. Лицо Зотова окаменело. Он медленно, очень медленно отвел взгляд от Громова и уставился на маятник часов. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

– Двенадцатое управление… – прошептал он, и в его голосе больше не было ни сарказма, ни менторского тона. Только глухая, застарелая боль. – Значит, оно все-таки всплыло. Я думал, его похоронили навсегда. Под бетоном и кровью.

– Вы тоже там были, – это был не вопрос, а утверждение. – В справочнике указано, что вы были прикомандированы к ним как криптограф.

Зотов криво усмехнулся, не глядя на Громова.

– Криптограф… – повторил он. – Я должен был шифровать их донесения. Но там нечего было шифровать, следователь. Потому что самые главные тайны они хранили не в бумагах. Они их закапывали в землю.

Он поднялся, подошел к окну и отодвинул штору. За стеклом была только чернильная тьма и редкие мокрые снежинки, лениво кружащиеся в свете далекого фонаря.

– Это была не стройка. Это был Вавилон. Грандиозный проект на западной границе. Укрепрайоны, аэродромы, подземные бункеры. Туда гнали эшелонами все – цемент, арматуру, технику, людей. И деньги. Огромные, немыслимые деньги. Никто ничего не считал. Страна готовилась к войне, и на оборону не жалели ничего. Идеальное место для воровства.

Он говорил тихо, монотонно, словно читал вслух страницу из давно забытой книги.

– Воровали все и на всех уровнях. От прораба, который списывал «на усушку и утруску» пару мешков цемента, до самого верха, где в отчетах одни объекты подменялись другими, а кубометры бетона существовали только на бумаге. Афанасьев чертил проекты. Зайцев поставлял материалы. Полонский закрывал на все глаза в финансовых отчетах. Они были винтиками в огромной машине. Не самыми главными, но и не последними. Они знали цифры. Они знали схемы. Они знали фамилии.

– Чьи фамилии? – спросил Громов, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

Зотов обернулся. Свет из-за его спины делал его фигуру темным, бесплотным силуэтом.

– Тех, кто стоял наверху. Тех, кто превратил оборонный проект в личную кормушку. Фамилии, которые и тогда произносили шепотом. А сейчас… сейчас эти люди сидят в высоких кабинетах. У них безупречные биографии героев войны и грудь в орденах. Война все списала. Она похоронила под своими руинами и двенадцатое управление, и все его грязные секреты.

– Но кто-то решил выкопать их обратно, – закончил за него Громов.

– Нет, – покачал головой старик. – Все наоборот. Кто-то решил, что могила недостаточно глубока. Что свидетели, которые выжили в войне, слишком много знают. И их нужно закопать рядом с их тайнами. Навсегда. А весь этот маскарад с «мстителями» – это чтобы никто не догадался, в какой стороне нужно копать. Чтобы все думали, что это эхо войны, а не эхо довоенного воровства.

Он вернулся к столу и сел в кресло. Он выглядел смертельно уставшим, словно этот короткий разговор отнял у него последние силы.

– Уходите, следователь, – сказал он глухо. – Вы получили то, за чем пришли. Символы – фальшивка. Ищите не тех, кто мстит за войну, а тех, кто боится правды о том, что было до нее.

Громов поднялся. Он понимал, что старик больше ничего не скажет. Он уже сказал слишком много.

– Еще один вопрос, Семен Игнатьевич. Если кто-то зачищает свидетелей, почему вы еще живы? Вы ведь тоже там были.

Зотов поднял на него свои выцветшие, бесконечно усталые глаза.

– Потому что я был всего лишь шифровальщиком. Я видел только цифры, а не то, что за ними стояло. Я был функцией, машиной. А главное… – он на мгновение замолчал. – Главное, я умею молчать. Я молчал тогда, когда писал отчет о «нецелесообразности дальнейшего использования устаревших шифров» и просил о переводе. Я молчал всю войну. И я молчал все это время после нее. Я превратил свою жизнь в архив. А в архивах, как известно, хранят молчание.

Громов кивнул. Он аккуратно сложил фотографии, собрал со стола жетоны.

– Спасибо за помощь.

Он уже был в коридоре, когда Зотов окликнул его.

– Следователь!

Громов обернулся. Старик стоял в дверном проеме своей комнаты, темный силуэт на фоне гор из книг.

– Вы похожи на человека, который пойдет до конца, – тихо сказал он. – Поэтому примите совет от старого шифровальщика. Иногда, чтобы прочитать сообщение, нужно смотреть не на буквы, а на пробелы между ними. Ищите не то, что есть, а то, чего не хватает. И будьте осторожны. Те, кого вы ищете, не остановятся ни перед чем. Они уже однажды похоронили правду под тоннами бетона. Поверьте, похоронить под двумя метрами земли одного настырного следователя для них будет гораздо проще.

Громов вышел на лестничную клетку и плотно прикрыл за собой дверь. Замок внутри щелкнул, отрезая мир архива от мира живых. Он спускался по темной, скрипучей лестнице, и слова старика эхом звучали у него в голове. «Смотреть на пробелы между ними».

Когда он вышел на улицу, мокрый снег повалил гуще. Он ложился на плечи, на ресницы, таял на щеках, как холодные слезы. Город спал, укрытый белым, обманчиво чистым саваном. Но Громов теперь знал, что под этим саваном скрывается грязь. Огромная, застарелая, смертельно опасная. Версия о «мстителях» окончательно умерла в пыльной квартире старого криптографа. Но вместо нее родилась новая, куда более страшная правда. Он теперь знал, что ему противостоит не безумный одиночка, не группа фанатиков. Ему противостояла система. Безжалостная, могущественная, сросшаяся с властью и прикрытая геройским прошлым. И эта система начала убивать, чтобы защитить себя. Он сделал шаг в кружащуюся метель. Теперь он знал, куда идти. И он знал, что этот путь будет очень, очень холодным.