Читать книгу Таблетка от всех болезней - - Страница 3

В биографии Адриана Лазарева было всё, что обычно ломает человека. Но его не сломало – оно сделало его формулой, в которой жизнь и яд уравновешивали друг друга в холодной пропорции.

1. Детство среди отравленной мечты

Он вырос в крошечной квартире на окраине бывшего промышленного комбината, который ещё с советских времён выпускал реактивные красители для металлургии. Дом стоял так близко к заводу, что ночью металлический звон от сцепления контейнеров вплетался в сон, а воздух имел едва уловимый привкус тёплого железа и алкидной химии. Люди района считали это нормой – пока не начинали кашлять кровью.

Отец Адриана, инженер по утилизации отходов, погиб, когда Лазареву было 14. Он не «сгорел», как большинство – он мумифицировался диагнозом: редкая техногенная онкология, вызванная парами аминосмол и тяжёлых металлов. Врачи не могли понять источник мутации – рак вёл себя так, будто каждая клетка переписывала себя самостоятельно, не подчиняясь химиотерапии. Его забирала смерть, которая выглядела не как старение, а как бунт организма против самого мира.

Мать пережила мужа на 11 лет. Её организм стал ареной другой войны: аутоиммунная лихорадка, не привязанная к инфекции. Иммунитет атаковал её тело в час ночи каждые 7–8 дней. Температура поднималась скачком до 41.2C, руки дрожали, вены на висках багровели, зрение мутнело. Это называли «идиопатическим циклоном». Приступ длился ровно 3 часа 17 минут, после чего организм обессиленно откатывался, оставляя на простынях «круги пота», похожие на следы разлитой кислоты, но без запаха. Она не умерла буйно – она умирала постепенно, как догорающий реактив, который никто не смог стабилизировать.

И именно тогда у Адриана возникла первая одержимость: «Если тело – код, значит болезнь – ошибка синтаксиса, а смерть – недописанная скобка.»

2. Перерождение через яд

Лазарев был блестяще одарён в химии ещё подростком. Не потому, что любил её, а потому, что понимал инстинктивно, как вещества спорят с человеческими тканями. Он проводил опыты в гараже отца – бетонном боксе, пропитанном маслом и окислами. Там он впервые научился дистиллировать металлы в вытяжки, выводить из солей «сухой дух элемента», измерять летучесть не градусами, а поведением пара: как быстро он оседает на стекле.

В 27 лет он едва не погиб. В тот год он работал над проектом «Красная Мера» – попыткой создать химический регулятор воспалительных процессов. Материалы были одновременно древними и безумно опасными: красная сера, белый мышьяк, настой корней аконита и растворённый в спирте арсенит натрия. Слухи о его исследованиях тогда уже звучали шепотом в научных кругах: «мальчик, который уважает яды».

Эксперимент пошёл не так. Реакция дала яркую рубиновую вспышку, а датчики давления, примитивные, самодельные, зашкалили. Он вдохнул пар, концентрированный, тяжёлый, пахнущий холодным минералом и сладковатой травой. Сердце остановилось на 19 секунд. Когда токсины ударили в миокард, начался клеточный шторм: кровь загустела, печень пошла в спазм, тромбоциты слипались цепочками, как химический осадок. Его спасла только мгновенная кислородная декомпрессия и ледяной физраствор, который аспирант вбросил прямо в вену, не дожидаясь разрешения протоколов.

После этого события Лазарев изменился навсегда:

Он стал бояться болезни как врага,

но уважать яд как учителя,

и считать, что лечение – это слабая форма отравы, введённая в правильной пропорции.

На запястье у него остался ожог-шрам – белая химическая линия в виде разомкнутой спирали. Он не скрывал её. Она напоминала ему о цене меры.

3. Встреча с богами капитала

Инвесторы вошли в его жизнь 6 лет назад, когда Лазареву исполнилось 48.

Они нашли его не через научные журналы – туда он никогда не стремился. Они нашли его через закрытые медицинские чаты миллиардеров, где состояние здоровья обсуждали как баланс на счету, а смерть – как дефолт, который нельзя допустить.

Три покровителя, три боли, три мотива:

Элиас Вандербильт – 72 года (выглядит на 60)

Фарм-магнат, построивший свою империю на патентовании препаратов, лечивших частями. Его сердце больше не имело ритма, а задавалось устройством. В груди работала искусственная кардиосистема четвёртого поколения: миниатюрный ритм-модуль с автономными каналами циркуляции, синхронизированный с клапанами из сплава иридия и титана. Иногда ночью система переходила на резерв и тихо «тикала», как метроном под рёбрами. Это раздражало: метроном напоминает о конечности, даже если его не слышат другие.

Его мотив был не в бессмертии, а в страхе банкротства тела: «Я вложил в мир 200 формул. Пусть одна формула вложится в меня.»

Нариман Шахин – 61 год (выглядит на 55)

Нефтяной магнат с генетикой к ядам – они проходили через его печень, но не проходила через мозг болезнь. Он угасал медленно: рассеянный склероз, который поедал нервную миелиновую оболочку, оставляя короткие замыкания: он мог забыть слово в середине фразы, потеряться в знакомом коридоре, не почувствовать, как рука немеет до кончиков пальцев. Иногда он поджигал сигару и не чувствовал жар пальцами, но чувствовал паническую пустоту в голове. Он хотел не жить вечно, а «хотя бы жить без выключений».

София Кайзер – 59 лет (выглядит на 45)

Её кожа была идеальна, ум – остр, империя – цифровая. Но сон разваливался как старый сервер. Её болезнь не диагностировали снимками и анализами – её измеряли косвенно:

отсутствие дельта-фазы сна,

кортизоловый шторм в 4 утра ежедневно,

гормональная поломка цикла,

психосоматическая дрожь, которую принимали за тревожность лидера.

Она пила 10 витаминов утром, 14 антидепрессантных стабилизаторов днём и 7 регуляторов сна ночью. Это поддерживало образ, но не систему.

Её мотив звучал прагматичнее всех: «Я управляю цифровыми системами. Теперь я хочу, чтобы система управляла мной.»

4. Контракт, написанный холодом

Когда они встретились в швейцарском закрытом исследовательском пансионате, всё было лишено драмы: за столом чёрный кофе, за окном снег, у стены охрана, в воздухе ожидание сделки, а не надежда.

Условие было одно:

препарат получат ПЕРВЫМИ.

Копий не будет.

Только оригинал.

Они хотят жить вечно – «любой ценой».

Лазарев смотрел на них долго, почти неподвижно, как смотрят на уравнение, где уже виден исход. А потом кивнул. Он не сказал вслух, но для себя отметил: «Не любой ценой. А только назначенной.»

Контракт подписали все трое лично, под биометрию ладони, чтобы не было свидетелей посредников. Ни журналов, ни регистров, ни патента – только джентльменская формула для тех, кто уверен, что деньги отменяют смертность.

5. Рождение курса «острова без времени»

Именно Вандербильт предложил островную модель тестов:

изъять телефоны,

изолировать участников от внешнего мира,

создать иллюзию курорта,

выдать каждому браслет мониторинга здоровья,

а формулу хранить в разрушаемой капсуле, которую невозможно анализировать вне живого цикла.

Люди согласились, потому что покупали не лекарство, а исключительность из списка смертных.

Так началась эра островной лаборатории «Эврибис».

Остров выглядел как рай, но в его центре уже лежал бурлящий парадокс: мир нашёл таблетку от болезней, но ещё не понял, что болезни – были его защитой от неё.