Читать книгу Человеческие сердца - - Страница 2

Антарктида. Одинокий Айсберг

Айсберг родился без имени. В тот день, когда от гулкого, трескучего края ледового шельфа отломился кусок, никто не сказал: «Вот он». Лёд просто отделился, закачался на волнах, выровнялся и стал дрейфовать. Антарктида не держала его – она никогда ни за кого не держалась. Все, кто появлялся рядом с ней, рано или поздно уходили.

Сначала его жизнь была плотной и глухой. Внутри льда шумели запертые пузырьки воздуха, застрявшие в толще ещё тогда, когда над этим местом шёл снег, а мир был немного другим. Иногда ночью, когда полярное сияние расползалось по небу зеленоватыми волнами, Айсберг прислушивался к себе. Ему казалось, что глубоко внутри шепчут какие-то старые голоса – снегопады, которых уже не вспомнит даже самая старая гора.

Он не знал, сколько ему лет. Время для льда было не числом, а ощущением толщины. Чем толще ты был, тем больше в тебе накоплено зим. Айсберг был довольно массивным. Он помнил много зим, хотя сам ещё ни разу их не видел – память льда была до его рождения.

Его дни проходили однообразно. Холодный ветер стекал с материка, шлифуя его поверхность. Над головой пролетали буревестники и чайки, иногда присаживаясь отдохнуть, оставляя на льду тонкие следы лап. Волны покорно поднимали и опускали его, не задавая вопросов. В этом мире никто ни у кого ничего не спрашивал. Все просто делали то, для чего были созданы: ветер дул, птицы летали, лёд дрейфовал.

Иногда мимо проплывал другой ледяной исполин. Они почти не разговаривали – это не было принято. Лёд не любил лишних слов. Он был уверен, что молчание и так всё хранит. Но однажды мимо прошёл особенно странный собрат – весь изрезанный, с тёмными прожилками, как будто в него веками втирали тонкий слой ночи.

– Ты тоже от неё? – вдруг сказал он.

Айсберг удивился. Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил первым.

– От Антарктиды, – уточнил Айсберг, не зная, о ком ещё можно говорить в этих широтах.

– От неё, – согласился тот. – Только я уже ухожу.

– Куда?

– Куда потечёт вода, – ответил тёмный, и его голос прозвучал так, будто он смеётся, но не ртом, а внутренним скрипом. – Там, говорят, есть места, где лёд – редкость, а вода – мягкая и тёплая. Ты ещё увидишь.

Айсберг задумался над этим разговором ещё долго после того, как темный собрат исчез за горизонтом. Идея о том, что где-то есть вода, почти не знающая холода, казалась ему странной и немного обидной. Как можно быть водой и не знать льда? Разве это вообще честная вода?

Он дрейфовал вдоль Антарктиды, привязанный к ней как к молчаливой матери. Она никогда не говорила ему, что делать, но он знал: его дело – быть рядом. Он видел, как иногда мимо проходили корабли. На их бортах стояли крошечные фигурки людей, щурясь на яркое солнце и его сверкающую поверхность. Людей он воспринимал как короткий шум: они появлялись и исчезали слишком быстро, словно вспышки на небе.

Иногда в полярный день, когда темнота не приходила, а все сливалось в бесконечную бело-голубую мглу, Айсберг чувствовал странную тревогу. Вроде бы в его жизни ничего не менялось, но где-то далеко, за пределами видимого, всё время происходило что-то ещё. Это «что-то» он не мог описать – у льда не было слов для того, чего он не видел. Но было ощущение недосказанности.

Он подумал, что, возможно, так и должно быть. Что ледники никогда не узнают всего о мире, а мир никогда не узнает всего о них. Это казалось справедливым.

В тот день, когда всё начало меняться, ничего особенного не произошло. Ветер был привычно колким, небо ясным, вода чуть более подвижной, чем обычно. Только одно было иначе: волны стали разговорчивее.

Они всегда шептались между собой, но обычно их шёпот был фоном, как шум далёкой дороги. В этот раз шёпот стал похож на речь – на перебрасывание короткими, рваными фразами, в которых слышалось волнение.

Сначала Айсберг не прислушивался. Волны всегда куда-то спешили, болтая по дороге обо всём сразу. Но затем одна из них, набежав на его бок и проскользнув вдоль ледяной стены, задержалась чуть дольше и тихо, почти заговорщически, сказала:

– Ты слышал?

– Что? – машинально спросил Айсберг, сам удивившись, что отвечает.

– Там, далеко, на юге. Там, где тёплая вода и берег тянется песком, живёт она.

– Кто – она?

– Пальма.

Слово прозвучало странно, непривычно. В нём было что-то от «пламени» и что-то от «ламы». Оно согревало само по себе.

– Я не знаю, что это, – честно сказал Айсберг.

– Дерево, – объяснила волна, – но не как те, о которых рассказывают ветра с севера. Она растёт там, где всегда тепло, и цветёт круглый год.

Айсберг молчал. Он видел в своей жизни очень мало деревьев – только обрывочные картинки, принесённые солнечными бликами и отражениями от редких кораблей. Ничто из этого не складывалось в образ того, что цветёт всегда. В его мире всё либо долго спало, либо медленно таяло.

– И что с ней? – спросил он после паузы, сам не поняв, почему его это интересует.

Волна чуть заметно вздрогнула, разбиваясь о его поверхность:

– Она попросила воду.

– Но у неё же океан рядом, – возразил Айсберг. – Вы же там, у тёплых берегов, везде.

– Солёная вода не может напоить её, – вздохнула волна. – Ей нужна пресная. Дожди в этом сезоне почти не приходят. Говорят, что она может перестать цвести.

Айсберг впервые за долгое время почувствовал, как в нём что-то сдвинулось. Это был даже не страх – просто незнакомое чувство беспокойства, которое не имело формы. Дерево, которое цветёт всегда, может перестать цвести. Эта мысль показалась ему нелогичной, а значит – особенно тревожной.

– И что вы можете сделать? – спросил он.

Волна сжалась, стала тоньше, словно пожала плечами:

– Мы рассказываем. Мы ничего не умеем, кроме как двигаться и говорить. Но иногда этого достаточно. Мы уже рассказали о ней многим. Теперь рассказываем тебе.

– Зачем?

– Ты – пресный, – ответила волна просто, и в её голосе не было ни намёка на драму. – Ты – замёрзшая пресная вода. Просто это ещё не твоя форма

… – Ты – пресный, – ответила волна просто, и в её голосе не было ни намёка на драму. – Ты – замёрзшая пресная вода. Просто это ещё не твоя форма.

Айсберг замолчал. Внутри него что-то болезненно скрипнуло. До этого момента он никогда не думал о себе как о «форме». Он был и всё. Лёд. Твердость. Масса, которую поднимали и опускали волны. Что ещё о себе можно знать?

– А форма бывает другой? – осторожно спросил он.

– Бывает всякой, – волна стала мягче, словно устала от собственного пути. – Мы – тоже вода. Но не такая, как ты. И не такая, как дождь, и не такая, как туман. Мы все одно, но живём по-разному. Ты просто ещё не был другим.

Эти слова застряли в толще льда, будто маленькие камешки. Айсберг попробовал представить себя иным. Не твёрдым, не тяжёлым, не столь устойчивым. Он видел, как тают куски льда, отпадая от его краёв. Но никогда не думал, что в этом есть смысл. Таяние казалось ему заболеванием, а не превращением.

– И если я стану… другим, – медленно произнёс он, – это поможет Пальме?

– Если ты станешь водой рядом с ней, – ответила волна, – она сможет пить. Сможет цвести. Сможет жить.

– А я? – неожиданно для самого себя спросил Айсберг.

Волна не сразу нашла ответ. Несколько мгновений она просто хлопала по его боку, теряя форму, снова собираясь.

– Ты… станешь частью её жизни, – наконец сказала она. – Частью её корней, листьев, цвета. Тебя уже не будет как льда. Но ты будешь в ней. И вокруг неё. Возможно, в облаках над ней. И в других волнах.

– То есть меня не будет, – упрямо повторил Айсберг. – Того, кто я есть сейчас.

– Того, кто ты есть сейчас, вообще никогда не будет всегда, – волна сказала это мягко, но твёрдо. – Даже если ты останешься здесь. Ты всё равно будешь таять. Потихоньку, по краям, незаметно. Никто не остаётся таким, как есть.

Эта мысль показалась Айсбергу слишком резкой. До сих пор он полагал, что его жизнь – это просто движение вдоль материка, пока однажды его не станет. А то, чего «не станет», не требовало раздумий. Оно лежало за пределами его представлений, как тьма за горизонтом. Теперь у этой тьмы появлялась форма – быть где-то ещё, быть в ком-то ещё.

– Ты слишком серьёзно к этому относишься, – усмехнулась волна. – Мы, вода, не держимся за себя. Мы просто течём.

– Вам проще, – сухо заметил Айсберг. – Вы не умеете быть твёрдыми.

– Мы просто лучше помним, что твёрдость – временная, – ответила она.

Она отпрянула, увлекаемая течением дальше, но перед тем, как исчезнуть среди своих подруг, обернулась ещё раз:

– Если захочешь, Гольфстрим поможет тебе добраться до неё. Мы все можем помочь. Мы любим истории.

– Зачем вам помогать? – не выдержал он.

– Потому что это красиво, – просто ответила волна. – А красота – единственное, о чём стоит просить воду и ветер.

И ушла.

Айсберг остался один, хотя и раньше он был один. Но сейчас одиночество стало каким-то другим – не привычным фоном, а состоянием, которое что-то от него требует.

Он попытался вернуться к прежнему молчаливому существованию: прислушивался к скрипу льда, следил за птицами, считал, сколько раз за день ветер меняет направление. Но в каждом звуке теперь слышался оттенок вопроса: «А что, если…?»

Слово «Пальма» не давало ему покоя. Оно не имело для него образа, но уже имело вес. Он пытался представить её: может быть, она слоится, как лёд, только вверх, а не в стороны? Может, её листья похожи на тонкие, гибкие льдинки, которые не ломаются, а изгибаются под ветром?

Он знал только одно: где-то далеко живёт существо, которому не хватает воды. И он – вода. Только не в той форме.

Впервые за всё своё существование Айсберг почувствовал странное, ломкое желание – не просто дрейфовать туда, куда толкают его ветра и течения, а выбрать направление. Это было похоже на то, как если бы лёд захотел сделать шаг.

Ночью, когда небо загорелось зелёными и фиолетовыми вспышками полярных сияний, он долго смотрел на эту невидимую для людей карту, растянутую над Антарктидой. Свет переливался, складываясь в узоры, и ему показалось, что где-то там, между линиями холодного огня, есть ниточка, ведущая далеко на север, к тёплым водам, а потом вниз, вниз, к югу Африки.

Он не знал, правда это или игра воображения, но впервые в жизни у льда возникла мысль: а что, если моя дорога – не только вокруг, но и вдаль?

Под утро, когда сияние стало гаснуть, к нему снова подползли волны. Они были уже другими – более тёплыми, более подвижными. Это было дальнее дыхание Гольфстрима.

– Ну что, – спросили они, – ты задумался?

– Я не могу больше не думать, – ответил Айсберг.

– Это уже начало пути, – радостно всплеснула одна из них. – Осталось только сделать то, чего лёд никогда не делает.

– Что же? – насторожился он.

– Не ждать, пока его отколет, а самому сдвинуться, – сказала волна. – Не по сантиметру, а по смыслу.

Ему показалось, что она шутит. Лёд не решает, когда ему треснуть. Лёд терпит, пока не становится слишком тяжело.

Но в тот день он поймал себя на том, что чуть сильнее поддаётся течению, которое тянуло его от Антарктиды. Он не сопротивлялся. Не потому, что принял решение, а потому что впервые позволил себе не держаться за берег.

Он ещё не знал, что это и было решением.