Читать книгу Человеческие сердца - - Страница 3

Голос волн. Истории Гольфстрима

Гольфстрим никогда не молчал. Это течение было похоже на огромную дорогу, по которой бесконечно что-то куда-то ехало, – только вместо машин там были истории. Их приносили все: прибрежный песок, рыбы, корабли, ветра, киты, даже сломанные коряги, долго плутавшие по океану.

Каждый, кто хоть раз попадал в его объятия, оставлял в нём след – звук, образ, слово. И всё это не растворялось бесследно, а подвешивалось в глубинах, как невидимые нити, за которые время от времени кто-то дёргал.

Айсберг ощущал Гольфстрим сначала кожей – поверхностью льда. Вода вокруг стала иной: она не просто колыхала его, а будто звала. В её движении было направление, в котором чувствовался смысл.

– Добро пожаловать, – сказали ему волны, когда он, незаметно для самого себя, оказался чуть дальше от Антарктиды, чем обычно.

Он оглянулся. Материк всё ещё был рядом, но уже не так подавляюще близко. Между ним и родным льдом появилась тонкая полоса расстояния, которая раньше казалась невозможной.

– Я не уверен, что пришёл, – осторожно ответил он. – Скорее, меня принесли.

– Разницы нет, – рассмеялся Гольфстрим. Его смех был похож на тёплое волнение воды, когда она встречается с берегом. – Те, кто попадает ко мне, всегда думают, что это случайно. Но случайность – просто имя для связи, которую ещё не успели понять.

Айсберг вслушался в этот голос. В нём не было одной интонации – он был собран из множества: где-то в глубине звучала низкая, тяжёлая басовая нота, как у старых течений, знающих движения планеты ещё до появления льда; ближе к поверхности перекрикивались тонкие, быстрые голоса молодых волн, только что оторвавшихся от берегов.

– Ты слышал о ней? – не выдержал Айсберг. – О Пальме?

Течение чуть замедлилось, как будто присматриваясь.

– О той, что цветёт, когда другим деревьям положено отдыхать? – переспросил он. – Конечно. О ней говорят ветра с юга и птицы, возвращающиеся с зимовки. Она живёт у подножья одной горы, которая любит слушать океан.

– Ей не хватает воды, – сказал Айсберг. – Пресной воды.

– Знаю, – кивнул Гольфстрим. – Её корни касаются сухой земли, а облака проходят мимо. Мы приносили к её берегам всё, что могли, но солёность – не то, что ей нужно. Мы умеем утолять жажду берегов, но не всегда – жажду деревьев.

– А я могу, – произнёс Айсберг, и его голос в первый раз прозвучал твёрдо, как внутренний хруст.

Течение на миг стало тише. Даже самые суетливые волны задержались, не торопясь бежать дальше.

– Да, – признал Гольфстрим. – Ты можешь. Но цена известна тебе?

– Я перестану быть тем, кто я есть, – ответил Айсберг. – Меня не станет как льда.

– Тебя не станет как формы, – поправило течение. – Но то, что ты есть, не исчезнет. Вода никогда не исчезает. Она только двигаться умеет.

– Ты говоришь, как будто всё просто, – сухо заметил Айсберг.

– Ничего не просто, – мягко возразил Гольфстрим. – Но и ничего не настолько сложно, чтобы останавливать движение. Скажи лучше: зачем тебе это?

Вопрос застал его врасплох. До этого момента он думал, что всё очевидно. Есть Пальма, которой нужна вода. Есть он, который этой водой является в другой форме. Между ними – дорога. Но «зачем» вносило в эту схему трещину.

– Она… – он замялся, подбирая слова. – Она живёт иначе. Цветёт, когда вокруг умирает. Не спит, когда другие отдыхают. Это неправильно. И это красиво. Я не знаю, почему. Но мысль о том, что она может перестать цвести, – чужая.

– Ты боишься за неё? – уточнил Гольфстрим.

– Я не знаю, что такое «бояться», – честно сказал Айсберг. – Я никогда не боялся за себя. За что льду бояться? Но когда волна сказала, что она может перестать быть… той, какой она есть, – внутри меня что-то… скрипнуло. И я хочу, чтобы этот скрип не оправдался.

Течение долго молчало. За это время мимо успела проплыть целая вереница историй: шум далёких городов, лай собак на прибрежных улицах, крик чайки, потерявшей птенца, музыка, доносящаяся из открытого иллюминатора судна. Всё это Гольфстрим обычно комментировал, но теперь он был сосредоточен.

– Значит, это любовь, – наконец сказал он.

– Любовь? – переспросил Айсберг. – Я не знаю такого слова.

– Это когда чья-то жизнь внезапно становится для тебя не менее важной, чем твоя, – тихо объяснило течение. – Иногда – важнее.

– Но я никогда её не видел, – возразил лёд. – Я даже не знаю, как она выглядит. Я слышал только её имя.

– Люди тоже часто любят тех, кого не понимают и почти не знают, – усмехнулся Гольфстрим. – Иногда – только идею. Иногда – голос. Иногда – возможность. Любовь – не про то, сколькими глазами ты видел. Она – про то, сколько в тебе появилось «не всё равно».

«Не всё равно» – эти слова легли на внутреннюю поверхность льда неожиданным теплом. Айсберг понял, что именно это и было главным. Ему больше не было всё равно.

– Если ты решишь плыть до конца, – продолжил Гольфстрим, – я проведу тебя. Но предупреждаю: в пути ты будешь терять себя по кускам. Тепло – не враг, но оно не умеет быть аккуратным.

– Ты говоришь так, будто уже знаешь, что я решу, – заметил Айсберг.

– Я не знаю, – честно ответило течение. – Я просто видел многих, кто стоял перед похожим выбором. Одни возвращались к своим берегам. Другие – таяли до конца. Я не сужу. Я только несу.

– А ты сам? – неожиданно спросил Айсберг. – Ты – двигаешься всегда. Это твой выбор?

Гольфстрим на мгновение стал серьёзным, тяжёлым.

– Когда-то и во мне не было движения, – сказал он. – Земля была другой, берега – другими, и вода стояла почти на месте. Потом что-то сдвинулось, и я потёк. С тех пор я не останавливался. Я не знаю, был ли это мой выбор. Но с какого-то момента я стал выбирать, куда отдавать свою силу – кому помогать, кого согревать, чьи берега точить. Свобода редко бывает полной. Чаще – частичной. Но даже в частичной свободе можно принимать важные решения.

– Тогда я – тоже частично свободен? – задумчиво спросил лёд.

– Ты свободен в одном, – подтвердило течение. – Останешься ли ты тем, кто просто дрейфует вдоль знакомого берега, или рискнёшь стать тем, кто меняет чужую жизнь, потеряв привычную форму.

Снова повисла тишина. На этот раз она была густой, как туман. Айсберг смотрел вдаль, где горизонт размывался, и понимал: никакой внешней необходимости нет. Мир не рухнет, если он останется здесь. Пальмы, возможно, и так как-то справлялись до него. Он не был последней надеждой. Но внутри всё уже изменилось.

Он вспомнил Антарктиду – её тяжёлый, бесконечный лёд, её гордое молчание. Там никто ни за кого не выбирал. Там всё подчинялось другим законам: накоплению, выдержке, времени. И вдруг рядом с этой вечной медлительностью его тянуло туда, где всё кипит, сохнет, цветёт и умирает быстрее.

– Я хочу попробовать, – наконец сказал он. – Я не знаю, смогу ли доплыть. Не знаю, выдержу ли. Но я не хочу больше жить так, будто меня это не касается.

Гольфстрим словно улыбнулся – так, как может улыбаться только вода: ответной мягкостью, чуть более бережным прикосновением.

– Тогда держись, – спокойно сказал он. – Дальше будет теплее.

И Айсберг почувствовал, как течение подхватывает его, чуть разворачивает, направляя в сторону, где не было ни клочка знакомого берега. Впереди были только неизвестность, тепло и Пальма – дерево, которое он никогда не видел, но ради которого уже начал таять внутри.