Читать книгу Взвесь. Первый авторский изборник - - Страница 2

Зима не спеша

перевалилась через гряду

зимнего солнцестояния.

Стоят тихие дни.

Солнечно. Бесснежно.

Холодно, но почти ничто

не напоминает

о январе.

Ночью на улице голоса.

Звонко проникают

в пределы замкнутой жизни.

Люди без лиц и судьбы

обступают, надвигаются,

завоёвывают пространство внутри,

где и так людно,

шумно и нет покоя.

скелеты деревьев торчат из воды

живого обрубки

посреди мёртвых болот

вокруг хмарь и тишина

мокрый снег

грязными островками

гнездится тая здесь и там

ухабистая дорога ведёт в никуда

обледенелые ямы краснеют от ольхи

серое небо стекает в черноту леса

Громада города со стражем-башней

на подступах к нему.

За ней прибоем каменным

дома, дома, рядами —

зеркальные глазницы окон,

подвижными огнями —

артерий улицы, мерцанье.

Залива гладь. Закат.

Окрашенные солнцем облака.

Природа. Беспредельность дали.

Гармония и плавность линий

вдоль берега залива,

за городом, от суеты вдали.

Мир, в нём человек – живые.

Движенье в мире постоянных изменений.

Покоя полоса, песок, волн перешёптывание,

отраженья плывущих в небе облаков.

На лошади галопом вдоль линии прибоя

и в мягком свете заходящего светила.

Тишь. Нет ветра за окном.

Так непривычно здесь увидеть,

как не шевелятся деревьев

без листьев ветви, как покоем дышат

залива берег, гладь морская,

нагроможденье льдин и пятна снега,

дома в туманной дымке слева,

а справа – слиянье неба

свинцово-серого и серой же воды,

и Петергоф напротив,

расплющенный пуховым одеялом

бессолнечного купола небес,

подпёртый снизу – водами залива

без отраженья, без движенья:

в январской яме без просвета.

Ни дуновенья, ни волненья,

застывший воздух раннего утра,

тишайший полумрак,

жёлто-багряные вкрапленья

в зелёном перламутре

по ту сторону стекла.

А в солнечном экстазе

сиянье белых тел берёз,

слепит, рябит в глазах

от яркости, разнообразия оттенков

зелёно-жёлтого убранства

дерев высоких меж домов.

Остекленевший воздух октября.

Взгляд сверху на бегу

в застывший мрак

раздавленного воробья:

смерть – лишь фрагмент

в мозаике живого бытия.

мягкие звуки рояля

Харольда Бадда

стекают сверху вниз

перепархивая по кочкам

беспокойного сознания

холодное золото заката

приговорило к исчезновенью

этот тихий майский день

гроздья цветущей черёмухи —

отрада для глаз

но не утишат боли

замерев в безветрии вечера

в череде прочих грустных вечеров

алеет солнца зрак

вот-вот закроется

тяжёлым веком земли

всё так же здесь звучит

крадучись осторожно

Харольд Бадд

вовне – по разным наблюденьям —

гибридный многоликий ад

братская могила последних самураев

большое кладбище на склонах гор

дорожки вьются, по которым пробегают

старцы одинокие по вечерам

вокруг сакура не в цвету

и ворон на могильном камне

средь зелени мелькает Фукуока

фрагментами бетона и осколками стекла

а дальше – океан

сосновый свежий воздух

лесные тропы, тишина

пьянящий тёплый воздух

гладь воды и небо

плывут над нами

дождевые облака

сосна склонилась над водою

и наклоняет ближе небо

вдали шум мира

и отзвуки войны

металла скрежет, лязг

и дрязги меж родными

родник здесь ласково журчит

вода бежит к воде

а у большой воды в тиши

лишь даль и много света

В Петровском за усадьбой Ганнибала,

средь липовых аллей, к которым Пушкин

душою прилеплялся и здешние красоты воспевал,

к которым, уж не знаю как, дышал арап,

усталым сердцем в августовском зное,

без края мира своего, искомым до сих пор,

любуюсь краем мира, пусть чужим,

но обретённым на мгновенье, где поневоле-вольно

вспоминал об Африке Абрам.

В Петровском за усадьбой Ганнибала.

Полунищенкой,

                 полуверная,

полуродина —

                 ухмыляется,

полусветочем,

                 полусферами,

поворотами —

                 повторяется.

Повторяемость —

                 уникальная,

полуграмотность —

                 здесь прощается,

под поверьями —

                 спит, не кается,

ложью сладостной —

                 надпрощания.