Читать книгу Взвесь. Первый авторский изборник - - Страница 3

Печали звёздное небо,

извечное мерцанье.

Человек – тяжёлый камень,

осевший на дно

реки воспоминаний,

чьи воды протекают мимо…

Иль лист, дрожащий

на ветру тревог и сожалений,

что, изменяя вычурность листа,

проносит мимолётные снежинки —

мгновенья, блики, хрупкость бытия.

поэт спит и мир замер в ожидании

поэт проснулся и мир раскрывается

играет красками и звучит голосами

большому поэту мир подвластен всегда

даже во сне, даже на краю жизни

во время свидания со смертью

большой поэт идёт тайными тропами

большой поэт бредёт, спотыкаясь

но мир не успевает за ним

тонкий поэт чувствует и мир отдаёт себя

чуткий поэт смотрит и мир раздевается

до основ, до самой своей сути

Туман. Лёгкие звуки воды.

Запах палой листвы.

В тишине шаги человека

нарушают гармонию звучания.

Озеро под охраной дерев,

многогласное безмолвие леса.

Миг, другой, наконец

законченный пейзаж без человека.

Лодочник, сидящий в лодке

и управляющий веслом,

в движении своём

к известной тебе цели

становишься единым ты

с веслом и лодкой, с ветром,

когда потоком вдохновлённый,

ты крыльями мечты

ведомый вдаль,

молчишь и улыбаешься.

Борьба с пределами,

с конечной правдой жизни

по мановению руки,

благодаря

размытым формам,

что ясный взор насквозь —

нет, не увидел,

не прозрел,

впитал, так жадно прожил,

как проживают жизнь:

нелепо, угловато, странно,

раздробленно, лоскутно,

совершенно.

Мы смерть в себе храним, лелеем,

никто не должен тайну её знать.

Вирус безволья проникает еле-еле,

его повергнет веры нашей рать.

Мы не умрём, ведь смерть – понятье наносное,

не может умереть всё то, что в вечности живёт,

но клетка тела – в рабстве холода и зноя —

развалится однажды, дух её переживёт.

Не разрушай мосты, разрушенного не проси,

жди, поливай росточек убеждений,

дух вертится вокруг бессмертия оси,

ты на свету, и нет, нет смертной тени.

Тени, тени, безликие тени усопших —

их мириады – касаются ласково нас.

Мы – все живые – под тяжестью ноши,

пригляду не рады прищуренных глаз.

Здесь наши роды не меняют погоды,

мы осторожно вступили в божественный сад,

в нём незаметно проходят минуты и годы,

но посмотри: мы вошли в Маникарника-гхат.

Я вспоминаю костры… Дымовая завеса,

лодки на Ганге, воздушные змеи, урок

жизни кипучей, лишённой в миг веса,

истлевающей в пламени, закончился срок.

Тени толпятся, влечёт их к воротам,

им-то как будто легко, по живущим – удар:

сомненья и страх, не знаем мы, что там

за последней чертой. Мы вошли в Сварга-двар…

В кругу одних и тех же мыслей,

поступков, отступаний, отступлений,

возврата нет, но в то же время

ты вновь как будто в той же точке,

исходной точке, и то исход, и точка.

Невозвращенье, истинный возврат

возможен лишь ко всепрощенью,

вполне последовательные превращенья.

мы существа

что существуют

по существу

в несуществующем краю

под пристальным присмотром

всеведущего и вездесущего

недосягаемого Существа

Глаз видит глаз,

и в душу вглядывается

душа другая.

Но заблуждению

другое заблуждение

не распознать никак.