Читать книгу Японский хоррор: Полное собрание - - Страница 5

Симоносэки. Город, раскинувшийся на берегу залива Данноура, словно забытое богами поселение, где время текло иначе, медленно, вязко, пропитывая каждый камень, каждый кривой переулок, каждый вздох ветерка, доносящегося с моря. Город, чья слава, когда-то гремевшая по всей Японии, теперь угасла, оставив лишь полуразрушенные причалы, обветшалые дома и поколения рыбаков, чьи жизни были неразрывно связаны с морем. Морем, которое теперь, казалось, отвернулось от них.

Кэзуки, пятьдесят пять лет, словно высеченный из того же грубого дерева, что и его старая рыбацкая лодка, был частью этого увядающего мира. Его лицо, обветренное и морщинистое, напоминало карту морских ветров и жизненных бурь. Глаза, некогда ясные, теперь несли на себе печать постоянной усталости и разочарования. Его руки, загрубевшие от многолетней работы с сетями и веревками, знали каждый сантиметр своей старой лодки, названной «Сэцуна» – «Мгновение». И это «мгновение» становилось всё короче, всё беднее.

Улов. Слово, которое когда-то было источником жизни, теперь стало источником тревоги, а затем и отчаяния. Рыбы стало мало. Крайне мало. Сети, которые раньше наполнялись до краёв, теперь приносили лишь жалкие объедки, несколько мелких рыбешек, которых едва хватало, чтобы прокормить себя. Удивительная, необъяснимая пустота пришла в залив, словно само море решило отобрать своё.

Рядом с ним, у борта лодки, сидел его сын, Мэдока. Двадцатилетний, он был воплощением другой эпохи – более молодой, более сильной, но уже несущий на себе печать той же тревоги, что и отец. Его тело ещё не обрело той грубой силы, что была у Кэзуки, но в его глазах читалось стремление к чему-то большему, чем эта вечная борьба за выживание. Он любил отца, уважал его, но в его молодом сердце зрело желание найти выход из этой безысходности, найти иной путь, который не был бы связан с пустыми сетями и вечным долгом.

«Опять ничего», – сказал Мэдока, его голос был ровным, но в нем слышалась неприкрытая усталость. Он вытащил сеть, и она, как обычно, была почти пуста, лишь несколько рыбёшек затерялись среди мокрых нитей.

Кэзуки лишь тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от горизонта. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки кроваво-красного и оранжевого.

В этот момент, сначала едва заметно, потом всё более отчетливо, вода вокруг лодки начала менять свой цвет. Золотистый закатный свет, отражаясь от поверхности, не создавал привычных бликов, а словно тонул в чём-то ином. Вода становилась темнее. Сначала она приобрела мутно-зеленый оттенок, затем – густой, непроглядный черный. Это было не похоже на обычное затемнение от заката. Это было противоестественно. Словно само море проглотило свою животворную силу, став чёрным.

«Отец… что это?» – спросил Мэдока, его голос дрогнул. Он подошел к борту, чтобы лучше рассмотреть.

Кэзуки тоже смотрел, его сердце сжалось от необъяснимого предчувствия. Он видел многое в своей жизни, но такого – никогда.

И тогда, когда они пытались вытянуть одну из сетей, они почувствовали необычайную тяжесть. Это была не тяжесть рыбы, а что-то иное, плотное, не поддающееся движению. Медленно, с трудом, они начали вытягивать сеть. Она была черной от воды, но то, что было в ней, заставило их замереть.

Среди редких, мелких рыбешек, которые, казалось, погибли, лежали они. Неполные, обглоданные, но безошибочно узнаваемые. Кости. Человеческие кости. Несколько мелких, детских, и несколько более крупных. Они были не старыми, не истлевшими. Казалось, они были принесены сюда совсем недавно, вынесены из какой-то неведомой глубины, как мрачное послание.

Мэдока отшатнулся от сети, его лицо побледнело. Он посмотрел на отца, ища в его глазах ответ, объяснение. Но Кэзуки сам был в шоке. Закат, чёрная вода, человеческие кости… Всё это сливалось в одну жуткую картину, которая предвещала нечто гораздо более страшное, чем просто бедность и неудачный улов. Это было предвестие ужаса, который, казалось, только начинал пробуждаться в водах залива Данноура.

Ночь, последовавшая за тем страшным закатом, прошла для Кэзуки и Мэдоки как в тумане. Сон не приносил облегчения, а лишь множил кошмарные образы – черная вода, мелькающая в глазах, и бледные, неестественно чистые кости, словно вымытые из самой бездны. Утро встретило их серым, хмурым небом, словно оплакивающим то, что показало им море накануне. Но долг, привычка, необходимость выживать – всё это толкало их снова выйти в залив. Надеяться на лучшее, когда реальность кричала об обратном, стало для них единственным выходом.

«Отец, может, сегодня останемся на берегу?» – Мэдока впервые за долгое время осмелился возразить. Его голос был тихим, но твердым. Он видел, как слова отца, его попытки сохранить прежнюю невозмутимость, казались теперь фальшивыми.

Кэзуки, сидя на палубе и проверяя снасти, лишь покачал головой. «Мы должны, сын. Только так мы сможем выжить».

Они снова спустили лодку на воду. Залив встретил их настороженным спокойствием. Рыбы в сетях оказалось не больше, чем вчера. Несколько мелких, вялых созданий, словно тоже предчувствующих беду. Небо начало смеркаться гораздо раньше обычного, сгущаясь над головой, словно тяжелое, нависшее одеяло. Не было ни малейшего ветра. Полный, абсолютный штиль. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, сырой, с запахом соли и чего-то ещё… чего-то затхлого, гнилостного.

И вдруг, так же внезапно, как и черный цвет воды накануне, появились волны. Не обычные волны, поднимающиеся от ветра, а странные, будто исходящие из самой толщи воды. Они были неровными, рваными, словно кто-то гигантский, невидимый, шевелился под поверхностью. Вода вокруг их лодки начала вздыматься, создавая короткие, но мощные гребни, которые ударяли по борту, раскачивая маленькое судно так, что казалось, оно вот-вот перевернется.

Кэзуки крепко держался за руль, пытаясь удержать лодку на курсе, но волны были хаотичными, непредсказуемыми. Мэдока, бледный как полотно, вцепился в борт, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он видел, как вода поднималась и обрушивалась, в этой воде не было ничего, кроме этой странной, зловещей силы.

И затем, так же резко, как началось, всё прекратилось. Волны стихли, словно их никогда и не было. Море снова стало гладким, как зеркало, отражая серое, безрадостное небо. Тишина, наступившая после этого хаоса, была ещё более гнетущей.

Но тишина была недолгой.

«Отец… слышишь?» – прошептал Мэдока.

Кэзуки напряг слух. Сначала он ничего не уловил, кроме шума воды, омывающего борта. Но затем… Он услышал. Сначала слабо, как будто издалека, а затем всё отчетливее. Крики. Крики людей. Они звучали искаженно, пронзительно, полные невыносимой боли и ужаса.

«Что это?» – спросил Кэзуки, его собственный голос дрогнул. Он огляделся. Вокруг не было ни души. Ни других лодок, ни берега в пределах видимости. Только они вдвоем, их маленькая лодка и море.

Но крики не прекращались. Они звучали, казалось, отовсюду, окутывая их, проникая в самое сознание. Кэзуки чувствовал, как холодок страха ползет по спине.

Солнце окончательно село за горизонт, погружая залив в полную, непроглядную тьму. И тогда, когда они пытались осмыслить происходящее, Мэдока, стоя у борта, внезапно позвал:

«Отец! Подойди сюда!»

Кэзуки подошел. Мэдока, схватив яркий фонарь, осветил воду под бортом. И то, что они увидели, было хуже любого кошмара.

Сотни лиц. Человеческих лиц. Они были застывшими, словно восковые маски, но в них было ужасающее выражение. Гримаса дикого, первобытного страха, с широко открытыми, безжизненными ртами, словно замершими в беззвучном крике. Они смотрели на них из глубины, из черной воды. Они были повсюду.

«Что… что это?» – прошептал Кэзуки, его собственный ужас достиг своего пика.

«Я не знаю…» – ответил Мэдока.

Но когда Кэзуки попытался сфокусировать взгляд, осветить эти лица снова, они исчезли. Вода под бортом снова стала черной и пустой, словно ничего там и не было. Это было как игра теней, как обман зрения, как плод воображения, вызванный страхом и усталостью.

«Ты точно это видел, отец, как и я?» – спросил Мэдока, его голос был полон отчаяния. – «Ты видел их, правда?»

Кэзуки не знал, что ответить. Он видел, но сейчас, при более пристальном взгляде, всё как будто растворилось. Было ли это реальностью, или их разум, сломленный событиями, начал играть с ними злые шутки? Он посмотрел на сына. Бледный, дрожащий, но в глазах его всё ещё горел тот жуткий образ.

«Да, сын», – сказал Кэзуки, пытаясь придать своему голосу твердость, которой не чувствовал. – «Я… видел».

Ночь стала для Кэзуки чередой мучительных пробуждений, где черная вода сменялась безмолвными, застывшими лицами, а крики утопленников звучали в ушах даже в редкие моменты забытья. Он чувствовал, как его собственный разум, закаленный годами борьбы с морем, начинает давать трещины под напором необъяснимого. Молодой Мэдока, напротив, казалось, погрузился в странное, пугающее оцепенение. Его обычно оживленные, хоть и полные тревоги, глаза теперь смотрели в пустоту, словно отражая тот самый ужас, который они видели в глубине.

Пришёл рассвет, который, впрочем, не принес никакого облегчения. Небо над заливом Данноура по-прежнему было затянуто плотными, свинцовыми облаками, словно сама природа скорбела или, что хуже, затаилась в ожидании. Кэзуки, измученный бессонницей и навалившейся тревогой, тем не менее, чувствовал непреодолимое желание вернуться на то самое место. Не ради улова, не ради спасения своего рыбацкого ремесла, а ради ответа. Ради понимания того, что же это было – сон, иллюзия, или зловещее проявление чего-то, что дремало в этих водах веками.

«Мы должны туда вернуться, Мэдока», – сказал он, его голос был хриплым и надтреснутым.

Мэдока не ответил. Он просто сидел на палубе, спиной к отцу, его плечи напряжены. Лишь когда Кэзуки подошел и осторожно коснулся его плеча, сын вздрогнул, словно от далекого, почти неощутимого удара.

«Я… я не могу, отец», – прошептал Мэдока, его голос был почти невесомым. – «Я боюсь… Если я снова увижу…»

«Мы будем вместе», – настойчиво повторил Кэзуки, стараясь придать своему голосу ту силу, которую он уже едва ли чувствовал. – «Я буду рядом. Я тебя защищу».

Эти слова, сказанные с той искренностью, которую сын всегда чувствовал в отце, помогли. Мэдока медленно кивнул, его глаза, казалось, обрели лишь призрак прежней жизни. Море казалось спокойным, даже умиротворенным, что было еще более пугающе, чем его вчерашнее буйство.

Они плыли медленно, в напряженном молчании, направляясь к тому месту, где вчера видели ужасающие лица. Кэзуки держался за руль, его взгляд был прикован к воде, словно он ожидал увидеть там отражение своего собственного страха. Мэдока же, напротив, отвернулся от воды, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в серое, безликое небо. Казалось, он старался изо всех сил не смотреть вниз, словно боясь, что то, что он видел вчера, могло быть перенесено в его сознание, в его душу.

И тогда, когда они приблизились к тому самому месту, где вчера видели лица, произошло нечто странное. Мэдока внезапно вздрогнул, его тело напряглось, словно от внезапной боли или шока. Он издал тихий, сдавленный звук.

«Что с тобой, сын?» – встревоженно спросил Кэзуки, оборачиваясь.

Мэдока не ответил. Он медленно, словно в трансе, подошел к борту. Его глаза, до этого пустые, теперь казались наполненными каким-то новым, неведомым выражением – смесью боли, удивления и, быть может, узнавания. Он наклонился над водой, его движения были замедленными, почти ритуальными.

«Отец…» – прошептал он. – «Они… они снова здесь».

Кэзуки, следуя взгляду сына, замер. Перед ним, в черной, непроглядной воде, снова появилось множество лиц. Но на этот раз они были другими. Они не кричали. Они не выражали ужаса. Они были… спокойны. Застывшие, да, но в их чертах читалось нечто иное. Словно они достигли какого-то странного, пассивного спокойствия. И среди этих спокойных лиц, Мэдока, казалось, увидел кого-то знакомого. Его взгляд был прикован к одному из лиц, которое, как ему показалось, напоминало его самого.

«Это… я?» – прошептал он, протягивая руку к воде, словно пытаясь коснуться своего двойника.

Кэзуки, охваченный новым, ещё более глубоким ужасом, отшатнулся. Его сын, его единственный сын, словно терял связь с реальностью. Он видел, как Мэдока медленно погружался в ту самую бездну, где покоились те безмолвные лица.

«Мэдока, нет!» – крикнул Кэзуки, хватая сына.

И тогда, в тот самый момент, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, погрузив залив в новую, зловещую тьму, Кэзуки почувствовал, как его собственный разум начинает трещать по швам. Эти лица, эти крики, эта неестественная тишина – всё это было частью чего-то большего, чего-то, что медленно, но верно, отнимало у них реальность, погружая в мир безмолвного ужаса.

Тишина, окутавшая лодку после исчезновения лиц в черной воде, была тяжелее любой грозы. Мэдока больше не говорил, лишь изредка издавал тихие, сдавленные звуки, словно пытался выговорить что-то, что застряло в горле. Кэзуки, ощущая, как его собственный разум балансирует на грани полного распада, понимал, что их с сыном связь истончается, рвётся на глазах. Эта мистическая сила, поселившаяся в заливе, действовала тонко, но неумолимо, проникая в самые сокровенные уголки их сознания.

Возвращаясь в порт, небо оставалось хмурым, словно предвещая новую беду. Лодка, как обычно, медленно двигалась к причалу, но для Кэзуки каждый удар волны казался ударом молота по его собственному сердцу. Он чувствовал себя так, словно вёз на борту не своего сына, а его прежнюю тень.

Добравшись до дома, они молча выгрузили скудный улов. Мэдока двигался как во сне, его действия были механическими, лишёнными всякой осмысленности. Кэзуки, оставив лодку, подошёл к сыну, пытаясь найти хоть какую-то нить, чтобы вернуть его к реальности.

«Мэдока», – начал он, но слова застряли в горле. Как объяснить сыну то, что даже сам отец не мог понять? Как объяснить, что их мир, их жизнь, подверглись вторжению чего-то, что не поддавалось никаким логическим объяснениям?

На следующее утро, когда серое небо всё ещё висело над городом, они снова вышли в море. Это был уже не выбор, а какая-то инерция, привычка, которая вела их к тому, что казалось неизбежным. Надежда на хороший улов давно угасла, сменившись чувством долга и каким-то странным, извращённым притяжением к тому, что их преследовало.

День проходил в прежней гнетущей тишине. Мэдока почти не двигался, лишь его глаза, теперь совсем безжизненные, скользили по поверхности воды, словно ища там что-то, что было потеряно навсегда. Кэзуки пытался сосредоточиться на сетях, но его мысли постоянно возвращались к вчерашнему дню, к этим лицам.

И тут, когда солнце начало клониться к закату, принося предвестие новой тьмы, они почувствовали, как сети становятся тяжелее. Сердце Кэзуки забилось быстрее.

С напряжением они начали вытягивать сети. И тогда они увидели их. Крабы. Большие, жирные крабы, обычно считавшиеся редкой удачей, особенно в такое неблагоприятное время. Они были повсюду, в сетях, цепляясь за ячейки, словно привлечённые чем-то необычным.

«Крабы…» – выдохнул Мэдока, и в его голосе прозвучало что-то близкое к прежнему удивлению. – «Много крабов…»

Но когда Кэзуки начал вытряхивать улов на палубу, он заметил странное. На твёрдых, хитиновых панцирях крабов были начертаны рисунки. Сложные, тонкие линии, которые складывались в изображения. И эти изображения были до ужаса узнаваемы. Это были лица. Сотни лиц. Те самые лица, которые они видели в воде вчера. Застывшие в гримасе ужаса, с открытыми ртами. Они были выгравированы на панцирях, словно сама природа, или нечто, управляющее ею, решило запечатлеть их.

Кэзуки вздрогнул, отпрянув от крабов. Это было не просто совпадение, не просто природное явление. Это было послание. Мрачное, жуткое послание, запечатлённое на панцирях тех существ, которые, возможно, были частью того же кошмара.

Мэдока, напротив, казалось, не испытывал такого же ужаса. Он подошёл к панцирю, его палец медленно провёл по линии, изображавшей лицо. В его глазах промелькнуло странное, потустороннее спокойствие.

«Они… они красивые, отец», – сказал он, его голос был почти равнодушным. – «Посмотри… они похожи на тех, кого мы видели».

Они привезли крабов домой. Родители Кэзуки, увидев такой обильный улов, сначала обрадовались, но, заметив странные рисунки на панцирях, их радость сменилась тревогой. Но Кэзуки, словно обезумев от безысходности, настоял на том, чтобы приготовить их. «Мы должны съесть их», – сказал он, его голос звучал твёрдо.

Когда крабы варились, дом наполнился запахом моря. Кэзуки и Мэдока ели их, стараясь не думать о том, что эти существа могли видеть, что они могли хранить в себе. Кэзуки чувствовал странное, липкое чувство насыщения, не похожее на обычную сытость. Мэдока же ел со спокойствием, его взгляд всё так же блуждал, словно он был где-то далеко, далеко. Остальных крабов они продали на рынке, и Кэзуки видел, как покупатели с интересом разглядывали их необычные панцири, не подозревая о том, какой ужас они несли в себе.

После той жуткой недели, когда на панцирях крабов отпечатались лики утопленников, а Мэдока всё больше погружался в свой собственный, изолированный мир, Кэзуки чувствовал, как напряжение в его душе становится невыносимым. Он наблюдал за сыном с нарастающим страхом. Мэдока стал тише, его движения – замедленнее, а взгляд – всё более отстранённым, словно он смотрел сквозь стены, сквозь реальность, в какой-то иной, неведомый мир. Было ли это последствие того, что они съели, или же это было прямое влияние той силы, что проявлялась в заливе? Кэзуки не знал, но чувствовал, что их с сыном связь, некогда крепкая, теперь превращалась в тонкую, рвущуюся нить.

На следующей неделе, погода, казалось, отражала внутреннее состояние Кэзуки – серое, безрадостное, предвещающее беду. Однако, в этот день не было черной воды, не было аномальных волн. Море было спокойным, почти безмятежным. Улов был средним, не давал поводов ни для радости, ни для отчаяния. Но в воздухе витало какое-то предчувствие, тонкое, как паутина, но цепкое, как страх.

На следующий день, когда солнце всё ещё стояло высоко, но его лучи уже были смягчены приближающимся вечером, их окутал туман. Густой, молочно-белый, он спустился с неба, словно завеса, внезапно скрывая от их глаз привычный мир. Лодка, ещё мгновение назад плывшая по открытой воде, оказалась в эпицентре непроглядной, белой мглы. Видимость упала до нескольких метров. Знакомый залив превратился в чужое, враждебное пространство, где реальность и иллюзия слились воедино.

Кэзуки инстинктивно замедлил ход. Он держал руль крепче, его взгляд напряжённо вглядывался в белую пелену, пытаясь уловить хоть какой-то ориентир, хоть какой-то знак. Мэдока, сидевший неподалёку, казалось, ничуть не встревожился. Наоборот, в его глазах появилось какое-то странное, пугающее спокойствие, словно он нашёл то, что искал.

И тут они услышали его. Шум приближающейся лодки. Этот звук, появившийсяя из ниоткуда, из самой толщи тумана, усиливал ощущение чего-то потустороннего, неведомого.

Кэзуки замер, его сердце забилось быстрее. Кто мог плыть в такую погоду, в таком тумане, по этому, казалось бы, опустевшему заливу?

И вот, из белого марева, выплыла лодка. Старая, деревянная, она казалась древней, покрытой водорослями и следами времени. На её борту стоял одинокий мужчина. Он был одет в простую, потрёпанную одежду, а его лицо, казалось бледным и измождённым.

Лодка приближалась к ним медленно, словно ведомая невидимой рукой. Когда она оказалась совсем близко, мужчина поднял руку, словно приветствуя, но в его жесте не было ни дружелюбия, ни враждебности – лишь какая-то странная, отрешённая покорность.

«Кто вы?» – окликнул его Кэзуки, его голос звучал глухо в плотной пелене тумана.

Мужчина, не ответив на вопрос, лишь медленно подплыл к их борту.

«Я заблудился», – произнёс он, его голос был тихим, но каким-то образом проникал прямо в душу. – «В этом тумане… я не понимаю, куда мне плыть».

Кэзуки, всегда готовый помочь заблудшему мореходу, несмотря на охвативший его страх, протянул руку. «Подойди. Поможем тебе».

Мужчина, представившийся Минору, без колебаний, словно ожидая этого, взобрался на их лодку. Он огляделся, его взгляд остановился на Мэдоке, сидевшем неподалёку, а затем на старом крабе, которого Мэдока, как ни странно, всё ещё держал в руках – одного из тех, с рисунком на панцире.

Когда Минору увидел панцирь, его лицо изменилось. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в едва уловимой, жуткой ухмылке.

«К беде», – прошептал он, глядя на рисунок. – «Это к великой беде».

Затем, прежде чем Кэзуки или Мэдока успели что-либо понять, Минору спрыгнул с их лодки обратно в свою. Его лодка начала быстро ускользать в тумане, оставляя их одних в этой белой пустоте.

Кэзуки, потрясённый этим мимолётным, но ужасающим визитом, стоял на палубе, пытаясь осмыслить произошедшее. Слова Минору, его появление из ниоткуда, его исчезновение – всё это было слишком странно, слишком зловеще. Он чувствовал, как холодный пот выступает у него на лбу.

И тут он услышал шум. Сзади. Громкий, отчётливый шум, словно кто-то с силой вламывался в его личное пространство. Он резко обернулся.

И увидел его.

Древний самурай. В полном вооружении, с каплями крови, стекающими по лезвию копья, он шёл прямо на него, глаза его горели нечестивым огнём. В его движении была первобытная ярость, направленная на Кэзуки. Самурай поднял копьё, пытаясь пронзить его, словно врага, виновного во всех его несчастьях.

Кэзуки, охваченный первобытным ужасом, инстинктивно схватил нож, который он всегда держал при себе, нож для разделки рыбы. Он был готов защищаться, бороться с этой угрозой. В короткой, яростной схватке, где реальность смешивалась с кошмаром, он смог отобрать копьё у нападавшего. И в порыве отчаяния, повинуясь инстинкту самосохранения, Кэзуки вонзил свой нож прямо в горло самураю.

В тот же миг туман вокруг лодки рассеялся. Белая пелена исчезла, открывая перед ними знакомый, хоть и мрачный, пейзаж залива. Но то, что увидел Кэзуки, повергло его в абсолютный, леденящий душу ужас.

Он обернулся, чтобы посмотреть на того, кого он только что убил. Но это был не самурай.

Это был его сын, Мэдока.

Мир для Кэзуки перевернулся. Его разум, уже изрядно истерзанный увиденным в заливе, не выдержал этого финального удара. Он смотрел на Мэдоку, на безжизненное тело, в котором он только что погасил жизнь, и его собственная жизнь, его душа, словно вырвалась наружу, оставив лишь пустую оболочку. Слова «Почему?» застыли на его губах, но не могли вырваться наружу.

Окровавленный нож выпал из дрожащих пальцев. Кэзуки упал на колени, его тело начало сотрясаться от беззвучных рыданий. Он обхватил голову руками, пытаясь оттолкнуть от себя ужасающую картину. Это был сон. Просто кошмарный сон, вызванный усталостью, страхом и этими странными событиями. Но реальность была неумолима. Мэдока лежал перед ним, мёртвый.

«Мэдока… сын мой…» – прохрипел он, его голос был искажён от горя. Он попытался дотянуться до сына, но остановился. Что, если это была иллюзия? Что, если Мэдока был жив, а он, Кэзуки, просто сошёл с ума? Но кровавая рана на шее сына, его неподвижность – всё это было слишком реальным.

Кэзуки почувствовал, как силы оставляют его. Безумие, смешанное с горем, затопило его сознание, как чёрная вода залива. Он больше не мог оставаться на этой лодке. Он больше не мог смотреть на тело своего сына.

В приступе отчаяния, который был сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего, что он когда-либо испытывал, Кэзуки поднялся. Его взгляд упал на воду, на тёмную, манящую гладь.

Он сделал шаг к борту. Его ноги казались ватными, тело – непослушным. Он не думал о том, что будет дальше. Было лишь одно желание – уйти. Уйти туда, откуда, возможно, не было возврата. Туда, где, как он чувствовал, покоились ответы, или, по крайней мере, забвение.

Он спрыгнул в воду.

В тот же миг, как только его тело коснулось холодной, влажной поверхности, мир вокруг него изменился. Вода, казалось, раскрыла свои объятия, и из её глубины поднялись они. Те самые лица, которые видел Мэдока, те самые сотни безмолвных, застывших в ужасе лиц. Они тянули его вниз, в бездну, в темноту, где, казалось, и покоились ответы на все его вопросы.

Кэзуки не сопротивлялся. Он позволил им увлечь себя, погрузить в холодные объятия залива.

Когда туман рассеялся окончательно, лодка «Сэцуна», медленно дрейфовала в заливе Данноура. Залив, казалось, вновь вернул себе своё спокойствие, храня свои мрачные тайны в безмолвной воде.