Читать книгу Зиккураты, младенцы, цитадели и носороги. О фильмах 2010–х - - Страница 9

На экране зарябили титры, мы вышли из пустого зрительного зала. Говорить о фильме не хотелось.

Ничто так не портит фильм, как Каннская пальмовая ветвь. Терренс Малик – мастодонт американского кинематографа, кинопоэт и кинофилософ, сторонник вкрадчивого закадрового голоса и неспешных визуальных пиршеств.

Известно, что фильм этот он вынашивал не один десяток лет, что к прошлым Каннам посчитал работу сырой, а к последним приурочил премьеру. И не будь этого злосчастного приза, все бы грандиозно похлопали, фильм спокойно вошёл бы в вечность, и никто не стал бы на него смотреть так, как приходится это делать теперь.

Разумеется, это кино обладает тремя великолепными составляющими, выполненными практически безупречно (никто не сомневался – Терренс Малик это умеет): картинка, звук, актёрское существование.

Оператор Эммануэль Любецки действительно бесподобен – шутка ли, носиться с двухпудовым стедикамом за дурачащимися мальчишками, при этом чудом не врезаясь в окрестные деревья и столбы, или лавировать между мебелью в не шибко просторной квартире, при этом не используя не то что операторской тележки, но и ни единого искусственного источника освещения.

Взгляд камеры то пронзает мистическое зазеркалье окон, то окунается в водяной вихрь газонного разбрызгивателя, то опускается в глубину теней, то нанизывается на иглы солнечных бликов.

О симфоничности «Древа жизни» не отозвался только ленивый – эпическая мощь всей академической школы от Баха, Моцарта, Мусоргского и Малера до более мелких представителей современности действительно заставляет содрогнуться, плюс густая звуковая атмосферность быта, подчёркивающая мистический реализм скользящей камеры.

Актёры – особенно младшего возраста – вполне себе взаправду живут в кадре: смеются, стыдятся, бунтуют, молятся, мечутся и блаженствуют. При этом всё это проникнуто личным переживанием режиссёра, снабжено сверхидеей, списком вопросов к Богу и эпической поэтикой образов.

Но есть в этом и с полдюжины крупных «но».

Малик – классный режиссёр. Он в совершенстве владеет тремя названными киноинструментами.

Но коль уж сам он завёл разговор о материях божественных и символических, хочешь – не хочешь, а приходят на ум три великих дисциплины средневековой университетской мудрости: грамматика, логика и риторика. Это «тривиум» – базовый курс средневекового богослова и учёного, пролагающий путь к истинам мирозданья.

Истины этого тривиума – истины, что должны были отскакивать от зубов любого студиоза. Истины, что до сих пор носят соответствующее название. Да-да, нетрудно догадаться – истины тривиальные.

И в этом вся загвоздка. Малик, вскарабкавшийся на методологический пьедестал Аристотеля, рассматривая мир с высоты универсалий, почему-то забывает об известной примерно столько же тысячелетий разнице между тем, что нынче именуют искусством, и тем, что именуют наукой.

И если классическую науку интересуют явления тривиальные в их универсальной повторяемости: все звёзды созидаются так – и Малик это показывает; все тектонические процессы протекают так – и Малик это показывает; все бактерии размножаются так – и изображение становится тому наглядным доказательством; все медузы плавают так, все динозавры выглядели так. Всё, всегда, повсюду так.

И всё это работает до тех пор, пока в поле зрения не оказывается человек. Вам интересна индивидуальность хламидомонады? Нет, зато на её примере можно проследить жизнь всех хламид всех времён. Вот только с человеком этот номер не проходит.

Искусство никогда не сможет вытерпеть фразу учёного типа «кишечник человека устроен так» – искусству будет всегда интересен кишечник какого именно человека.

И пуще того, человек этот в качестве героя художественного произведения как раз и появится именно тогда, когда выяснится, что у этого человека что-то «не так», как у остальных: что его мозг думает не так, что его сердце бьётся не так, и что, может, он и хотел бы потерять свою индивидуальность и стать как другие, да не может.

Но величие режиссёра-натуралиста непреклонно: его персонажи именно такие, как все. То есть как никто.

И на экране, как логическое продолжение бестиария с медузами и динозаврами, возникает именно такой тривиальный человеческий мирок.

Америка пятидесятых у Малика устроена так же, как колония инфузорий из учебного фильма по биологии: они все живут на одной улице, все одинаково выращивают газоны перед – и одинаково ругаются внутри – однотипных двухэтажных домиков.

Брэд Питт олицетворяет несуществующего отца универсального несуществующего инфузориеамериканского семейства, втолковывающего никогда не могущим существовать в реальности детям тривиальные истины типа «Будешь добреньким – они сядут тебе на шею» и «Учись бить, сынок».

Он тривиально жесток, как должны быть жестоки все отцы, и любит своих детей, как некий отец вообще. Мать семейства добра, как ни одна из живущих конкретно, но как универсально усреднённо возможная любящая мать.

Всё это выглядит вдвойне нелепым, оттого что в результате выходит плохое кино наоборот: в подавляющей массе продукции киноиндустрии живых персонажей неестественно изображают дурные актёры, а в «Древе жизни» получается точно наизнанку – живые мальчишки реально плачут и злятся, но делают это от лица искусственного персонажа, по фатальному умыслу режиссёра-концептуалиста, полностью лишённого индивидуальности.

Режиссёр проводит подростка по страницам учебника возрастной психологии, экранизируя его психические реакции на всём спектре жизненных ситуаций: от рождения сиблинга, смерти сверстника, нарушения общественных запретов, пубертатно-гормонального гона, через вуайерический интерес к чужим окнам, невиданно безыскусную манифестацию Эдипова комплекса, разбивания камнями стёкол, садистические игры с братом, до столь же бесхитростно тривиальных обращений к Господу Богу типа «сделай так, чтобы он умер» или «сделай так, чтобы я слушался маму и папу».

Самое печальное, что задней мыслью я, как неглупый зритель, понимаю, что режиссёр вовсе не хотел этого эффекта – фильм, вполне вероятно, автобиографичен и исполнен реальными чувствами.

Но в результате Малик выглядит как чистой воды персонаж Кустурицы из «Аризонской мечты», что разыгрывает на актёрских пробах сцену преследования на кукурузном поле. Он-то, бедолажка, переживает и выкладывается на полную катушку, только зрителям это, увы…

Но если по поводу содержания ещё как-то можно автору посопереживать, то вторая диалектическая составляющая – форма – явно прогневала бы любого университетского профессора.

Моя спутница, с которой я разделил участь просмотра «Древа жизни», достаточно точно подметила: фильм напоминает то письмо из деревни Простоквашино, в котором текст про одно почему-то продолжается другим про другое, а заканчивается третьим от лица третьего.