Читать книгу Новеллы - - Страница 2

Род Гемперляйн – знатный и древний; его судьба тесно переплетена с судьбой родины. Он не раз процветал, но и не раз впадал в нищету и бедствия. Сам род нес главную вину за стремительные перемены, которым подвергалась его звезда. Природа никогда не создавала терпеливых Гемперляйнов, никогда не было таких, которые не могли бы по праву претендовать на звание «задиристых». Эта мощная семейная черта была свойственна всем. С другой стороны, не было более разительных контрастов, чем те, в которых различные поколения Гемперляйнов соотносились друг с другом в своих политических убеждениях.

В то время как одни проводили жизнь, доказывая свою преданность наследному правителю с мечом в руке, скрепляя ее кровью, другие становились лидерами восстаний и погибали как герои за своё дело, как враги власть имущих и как яростные защитники любого угнетения.

Верные власти Гемперляйны были удостоены почестей и наделены значительными землями в награду за свою ревностную службу; мятежники объявлялись вне закона и лишались имущества в наказание за не менее ревностное неповиновение. Таким образом, этот древний род, в отличие от многих других, не обладал родовым поместьем, передававшимся из поколения в поколение с незапамятных времен.

В конце XVIII века жил барон Петер фон Гемперляйн, первый из своего воинственного рода, который будучи государственным чиновником, в последние годы жизни приобрел прекрасное поместье в одной из самых плодородных земель Австрии. Там, в глубокой старости, он и закончил свою жизнь в мире с Богом и людьми. Он оставил после себя двух сыновей – баронов Фридриха и Людвига.

В этих двух последних отпрысках древняя натура Гемперляйнов, не свойственная их отцу, словно возродилась. Она вновь, и поистине, чего никогда прежде не случалось в один и тот же человеческий век, произвела на свет сразу два типа рода: феодальный и радикальный Гемперляйнский. Фридрих – старший, следуя своим склонностям, обучался военному искусству в Военной академии в Винер-Нойштадте. Людвиг поступил в Гёттингенский университет в восемнадцать лет и вернулся домой в двадцать два года, с великолепным шрамом на лице и идеалом мировой республики в сердце. Братьям потребовалось ровно пятнадцать лет упорной борьбы, ведомой с силой и смелостью, чтобы осознать, что им больше нечего делать в этом мире, что время идеалов Фридриха уже прошло, а время Людвига ещё не наступило. Первый сложил меч, устав служить монарху, который хотел жить в гармонии со своим народом; второй с негодованием отвернулся от своего народа, который охотно и с радостью подчинился гнету их власти. В то же время Фридрих и Людвиг вступили во владение своим поместьем Властовиц и с любовью и энтузиазмом посвятили себя его обустройству. Хотя они и отличались друг от друга, как «да» и «нет», тем не менее, они сходились в одном важном вопросе, который объединял их: в невыразимой привязанности, которую они испытывали к своей сельской обители. Ни один, даже самый ласковый отец, никогда не произносил имя своей единственной дочери более нежным тоном, чем братья имя «Властовиц».

Властовиц был для них воплощением всего доброго и прекрасного. Для Властовиц никакая жертва не была слишком велика, никакая похвала не была исчерпывающей. «Мой Властовиц», – говорил каждый из них, и каждый из них возненавидел бы другого, если бы не сказал этого должным тоном. Вскоре после прибытия в поместье братья решили разделить отцовское наследство на две равные половины. Замок и прилегающие к нему постройки должны были остаться во владении Фридриха, который взамен обязался построить для Людвига бревенчатый дом в центре своего поместья, в котором тот намеревался жить и умереть во главе семьи, которую он собирался создать.

Раздел имущества обсуждался много раз и довольно горячо, но как он был реализован – хо-хо! Вот о чём стоило подумать. Принимаешь такое решение, а потом с радостью откладываешь его исполнение из года в год. Сколько земли, сколько футов, какой кусок любимой земли добровольно отдаст кто-то из братьев? Граница, которая разделила бы поместье на моё и твоё, в целом уникальное и совершенное, на две несовершенные половины, пронзила бы сердце каждого из них. Тем не менее, граница между Верхним и Нижним Властовиц давно была зафиксирована в каталоге, план бревенчатого дома Людвига надёжно лежал в архиве, и как только это бы случилось… но мы не будем предвосхищать неизбежную катастрофу этой подлинной семейной истории.

Жизнь баронов в сельской местности была чрезвычайно размеренной. Они покидали замок рано утром и вместе отправлялись в поля летом и в лес зимой. Однако они редко возвращались домой вместе. Обычно Фридрих приезжал первым, румяный, с блестящими глазами, проезжая домой шагом по каштановой аллее, обращенной на север. Его бывший личный слуга, а ныне общий, Антон Шмидт, выполнял неизменный приказ: «Подавай завтрак!» и добавлял с гневной ноткой: «Для меня одного!»

Антон подходил к кухонной двери, ждал немного, а затем командовал женщинам у плиты: «Завтрак для господ!» Это все происходило в тот момент, когда Людвиг, на взмыленном и потном жеребце, галопом въезжал через южные ворота во двор замка. Его узкое, изящное лицо было жёлтым, как колос пшеницы, под праздник Петра и Павла, высокий, задумчивый лоб мыслителя был омрачен. Он входил в столовую осанисто и важно. Там уже сидел Фридрих, с головой погруженный в чтение «Венской газеты» и не замечавший появление брата. Перед ним была газета «Аугсбургер Альгемайне». Он держал её перед собой левой рукой, а правой наливал в чашку чай. Они оба жадно читали, торопливо завтракали, а затем наслаждались курением турецкого табака. Братья сидели друг напротив друга в креслах с жёсткими спинками, с газетами перед глазами, окутанные с головы до ног густыми клубами дыма, из которых время от времени доносились проклятия или гневные возгласы – предвестники надвигающейся бури. Внезапно то тут, то там раздавался крик: «Ох, ну какие же они ослы!». Начинались политические дебаты. Обычно они были бурными и заканчивались примерно через четверть часа взаимным: «Чёрт бы их всех побрал!» Но бывали дни, когда особенно задиристое настроение Людвига вносило разнообразие в происходящее. Он произносил речи, настолько язвительные и оскорбительные, что даже брата от этого передергивало. Открытое, обычно дружелюбное лицо Фридриха застывало, губы кривились в непримиримой злобе; казалось, каждый волосок на усах вставал дыбом. Он хватал шляпу, подзывал свою короткошерстную рыжую охотничью собаку и молча выходил из комнаты. Его широкая спина и мощные плечи были слегка сутулыми, словно он нес тяжелую ношу.

Людвиг замечал это, но лишь мельком смотрел ему вслед, бормотал несколько неразборчивых слов и дочитывал газету ровно с тем вниманием, на которое способен человек, почти потерявший контроль над своими мыслями. Вскоре, однако, он вставал и начинал расхаживать по комнате гулкими твердыми шагами. Выражение его лица становилось всё мрачнее. Он запрокидывал голову, покусывал нижнюю губу; он всё смелее выпрямлял свою стройную спину. Чего же он жаждал, как не тишины и покоя! Здесь он надеялся их найти. Да, чистого покоя, чистого умиротворения! Чтобы обрести это, не нужно удаляться в глушь, не нужно погружаться в отупляющее уединение. Но если это не так, если ты прав, о Сенека! Если жизнь – это борьба и её непременно нужно вести, то будь достойным воином на поле битвы! Или пусть это будет мир, где человеку, благословлённому или проклятому судьбой, с незаурядными интеллектуальными способностями найдется достойное место…

Людвиг медленно спускался по лестнице. Его лохматый, вечно ворчливый пинчер с лаем следовал за ним.

Барон останавливался у ворот и снова оглядывал окрестности. Зелёные холмы, плавными волнистыми линиями окаймлявшие горизонт, заметно ограничивая его, словно предупреждали: не загадывай слишком высокие цели! То, что мы охватываем, – это тоже мир, пусть и тихий, но ваш – берегите его!

У подножия косогора располагалась уютная ферма, где находилась гордость поместья Властовиц, элитные стада мериносных овец породы Негретти. Она возвышалась, словно небольшой замок, стильная и блестящая, среди величественных тополей. Пологий склон соседнего холма, всего тридцать лет назад бесплодный, теперь превратился во фруктовый сад. Спасибо доброму отцу, который посадил его! Не для себя, конечно; он больше не будет отдыхать в его тени, не будет наслаждаться его плодами! Он посадил его для сыновей, о которых он всегда думал и которых так редко видел, для сыновей, которые преследовали свои амбициозные цели вдали от него и искали – пусть и тщетно – вечного благополучия, вечного счастья в своей насыщенной жизни. Теперь там росли мощные грушевые деревья и яблони, и сливы широко раскинули вокруг них свои ветви, а стройные, изящные вишни! – ах, какие плоды они принесли за последние годы! Крупные, как орехи, и сочные, как виноград. Да, вишни во Властовиц были не просто лакомством для детей!

А поля вокруг – море зелени весной, море золота летом, а осенью – ещё большая услада для хозяйского глаза: новые обещания на будущее после сбора урожая. Да, хороша земля во Властовиц! Вскопанная, вспаханная, укатанная, мелкая, как самая ухоженная клумба в цветнике, ароматная, как испанский ладан… До чего приятно пахла эта земля! Взгляд Людвига упивался всем её великолепием, и морщины на лбу разглаживались, и волнение в душе стихало. Ещё одна короткая борьба, ещё одна попытка сдержать гнев и негодование, грозившие вырваться, – и всё кончено: «Где мой брат?» – спрашивал он первого встречного и быстро обдумывал полученные сведения.

В два часа дня господа, вернувшись с поля, конечно, ссорясь, но оставаясь вместе, садились обедать. После обеда они принимались дрессировать собак и лошадей, осматривали имение или его часть и обсуждали с управляющим Курцмихелем планы на следующий день. Дневные дебаты, которые велись на религиозные, политические и социальные темы, завершались, как всегда, ожесточенным спором, который велся с величайшим упорством. В крайнем возбуждении, поклявшись друг другу в вечном противостоянии, братья отправлялись спать.

Таков, в общем и целом, был образ жизни баронов фон Гемперляйн, отличавшийся переменами, связанными со сменой времён года, охотой и визитами к соседям. Поверхностному наблюдателю он мог бы показаться не слишком привлекательным, но те, кто вникал в ситуацию глубже, признавали, что в нём были и приятные стороны. Самым приятным было высокое уважение, которым пользовались братья в своем окружении. Даже, если к этому уважению примешивалась изрядная доля страха, это не умаляло его ценности. Трудно было решить, кто из двух баронов был строже к своим слугам. Они требовали многого, но никогда не допускали несправедливости; они часто были безжалостно суровы, но уважали людей даже за самые незначительные вещи. «Потому что я стою выше бедняги, моего ближнего, и должен уважать его как своего подзащитного», – говорил Фридрих.

«Потому что я ему равен», – говорил Людвиг, – «и даже в его искажённом облике я нахожу свои собственные черты».

«Ты плут!» – кричал Фридрих закоренелому грешнику. – «Разве ты не знаешь, что повелевает закон? Разве ты не слушал проповедь священника? Погоди-ка, жандармы тебя схватят, а там, куда тебя упекут – ад!»

Людвиг же, напротив, увещевал: «Когда же вы, наконец, научитесь дисциплине? Когда же вам, глупцам, надоест платить людям, которые за вами следят, вас сажают в тюрьму, а иногда даже казнят? Управляйте собой, ослы, и тогда сэкономите все деньги, которые вам сейчас платит правительство».

Такие убедительные заявления не прошли даром, и гораздо больший эффект им приписывали бароны, которые, несмотря на пережитые разочарования, считали всё, чего они страстно желали, наиболее вероятным исходом. Таким образом, они наслаждались счастьем, которого им никогда не доводилось испытать, смакуя его в мыслях и, возможно, испытывая более яркое удовольствие, чем, если бы оно было даровано им в действительности. Богатое воображение, которым их наделила природа, развивалось в тихом Властовиц гораздо более бурно, чем в круговерти мира, и дарило им изобилие чистых радостей, над которыми посмеивались и которые презирали лишь те, кто не способен создавать подобные радости.

Как известно, чем размереннее становится жизнь, тем быстрее она проходит, и братья не успели опомниться, как настал день, когда Фридрих сказал:

«Интересно, был ли когда-нибудь хоть один мыслящий человек, который не заметил бы, что время действительно летит очень быстро?»

«Напротив, – сказал Людвиг, – эта истина высказывалась так часто, что нет смысла её повторять».

«Поверили бы мы, если бы не знали, – продолжал Фридрих, – прошло ровно десять лет с тех пор, как мы переехали во Властовиц».

Людвиг стряхнул пыльные носки сапог хлыстом, затем скрестил руки на груди и меланхолично уставился на зелень, вернее, на желтизну, ведь была осень, и они сидели перед золотистым ясенем.

«Десять лет, – пробормотал он, – да, да, да – десять лет. Если бы я женился тогда, когда у меня была такая прекрасная возможность… когда я был так влюблен…»

«Когда ты был влюблен», – повторил Фридрих, заставляя себя сделать серьёзное лицо, «…я мог бы быть отцом девятерых детей».

«Восемнадцати, если бы твоя жена каждый раз рожала тебе двойню, гораздо больше, ведь Эпельблю* обычно появляется на свет пучками!» – сказал Фридрих, смеясь.

Людвиг искоса посмотрел на него. «Нет ничего глупее глупого смеха», – пренебрежительно сказал он.

«Нет ничего нелепее человека, который мечтает средь бела дня и бесстрастно фантазирует!» – воскликнул Фридрих.

«К чёрту все твои „если“ и „может быть“, твою чепуху и фантазии! Ты страдаешь навязчивыми идеями. Хоть раз держись за реальность, за реальность!»

Тут Людвиг разразился пронзительным смехом. Он воздел к небу глаза и сжал сжатые руки, обвиняя его. «Реальность! Реальность!» – воскликнул он. «О Боже, и это он говорит о ней… Он!.. Тот, который три года был влюблён в опечатку!»

Фридрих опустил голову от гнева и стыда, покусывая усы. Внезапно он ощетинился: «А ты – знаешь?» Роковое слово застыло у него на губах, но он не произнес его, лишь тихо пробормотал себе под нос: «Черт тебя подери!»

*Эпельблю – досл. «Цветки яблони», фамилия невесты Людвига, игра слов в переводе.