Читать книгу Новеллы - - Страница 7

На следующий день – едва братья вернулись с утренней прогулки – к ним заглянул управляющий. Он сообщил, что посыльный из поместья Перковиц только что оставил письмо на имя барона Фридриха и…

«Письмо…» – перебил его Фридрих, – «из Перковиц – где?..»

Курцмихель протянул аккуратно и изящно сложенный листок бумаги и спросил, может ли он воспользоваться случаем, чтобы повторить пропущенный вчера доклад… Но барон не обратил на него внимания. Он поспешно распечатал небольшой документ, в волнении обшарил все карманы в поисках очков – увы! Вот уже год длится катастрофическая история, он не мог читать без очков – и, не найдя их, гигантскими шагами бросился в свою комнату. «От кого… письмо?..» – тупо спросил Людвиг.

«От Ее Превосходительства…»

«От Ее Превосходительства?» И Людвиг поспешил за братом. «Приглашение!» – крикнул он. «Встреча в Маленьком лесном замке в честь ее племянницы и нас!.. Ее племянницы и нас… ты понимаешь? И нас!»

«Ага!» – воскликнул Людвиг, принимая записку из рук Фридриха. Последние строки были гораздо более примечательными, чем начало. В радостном экстазе Фридрих даже не взглянул на них: «Мы хотим вам кое в чём признаться; а потом выпьем кофе за добрососедские отношения».

«Правда? Так там и написано?» – ликовал Фридрих, прыгая по комнате, как счастливый ребёнок. В тот день бароны не жаловались на быстротечность времени. Целый час они оба ждали перед замком карету, заказанную на три часа дня. В это время карета аккуратно въехала во двор: лёгкий фаэтон, запряженный гнедыми лошадьми, которыми управлял кучер с заднего сиденья. Как только Фридрих увидел лошадей, он нахмурился.

«Ханаки*?» – спросил он. Кто приказал запрячь Ханаков?

«Я!» – ответил Людвиг, вскакивая на приподнятое кучерское сиденье и хватаясь за вожжи. – «Садись! Ну, садись же!»

Но Фридрих остался стоять рядом с лошадьми, злобно разглядывая их. «Ясно, ты хочешь щегольнуть ими» – сказал он.

Гнедые лошади месяцами были причиной оживлённых споров между баронами. Людвиг, который, по словам Фридриха, разбирался в лошадях как бондарь в плетении кружев, купил их у одного фермера без согласия брата. Когда ему их представили, Фридрих воскликнул издалека: «Ничего особенного! Обыкновенные!»

«Что значит обыкновенные? Какая них есть стать!» – возразил Людвиг.

«Стать да, но по крови – нет! – и даже и стати нет – ноги как щепки, перерезанные спины – оленьи шеи!»

Людвиг вложил в лошадей невероятную заботу и труд, набивал их стойло соломой по самое брюхо, насыпал досыта овса, гонял на корде, тренировал, – всё напрасно! Они были и остались плохими тяглами: ленивыми, когда выходили из конюшни, вспыльчивыми, когда возвращались домой; пугливыми, нервными, боящимися земли – одним словом, ни на что не годными.

Но Людвиг всем сердцем был к ним привязан; они ему нравились, и, он надеялся, что они также понравятся фройляйн Кларе, поэтому он сегодня их запряг.

«Просто садись!» – повторил он, и, несмотря на самое горячее и внутреннее сопротивление, Фридрих решился сесть. Ему и так было нелегко! Приехать с такой упряжкой в такое время, когда хочется предстать в наилучшем свете, когда всё в тебе должно нести на себе печать солидности и достоинства – это требует немалых усилий!.. Но он справился; он сдался. Бедняга Людвиг, которого, вероятно, в ближайший час ждало самое горькое разочарование, внушил ему жалость, и он позволил ему дать волю своему детскому капризу. Они проехали через деревню. Несмотря на настойчивое предупреждение Фридриха, Людвиг свернул с дороги на краю деревни и поехал по полевой тропинке. Она была ужасно грязной, а в лесу, покрывавшем следующий гребень и образующем здесь границу с Перковиц, она становилась ещё опаснее. Там дорога шла вдоль ручья и круто поднималась вверх, пока не достигала водораздела, окаймлённого справа высоким лесом, а слева – крутым обрывом, который вел к влажным лугам. В самом узком месте, конечно же, имелось ограждение, но оно состояло всего лишь из полусгнивших берёзовых стволов и означало скорее: «Берегись!», чем: «Положись на меня!» Вопреки всем ожиданиям Фридриха, гнедые лошади сегодня вели себя на удивление хорошо. Они легко и бодро бежали вперёд ровной рысью, словно зная, что им поручена почётная задача – вести своего хозяина в объятия счастья. Людвиг с любовью смотрел на них и не скупился на комплименты. Его лицо сияло от радости. Вот начался подъём, и лошади остро ощутили тяжесть повозки: внезапно обе уперлись в дышло, и одна боднула другую головой в шею, словно говоря: «Тяни!» Фридрих, молча сидевший рядом с братом, скрестив руки на груди, теперь заговорил совершенно спокойно, но с необычайно пренебрежительным видом: «Не поднимайся!»

«Поднимайся!» – воскликнул Людвиг.

«Только не шагом!»

«Ну, тогда другим шагом!» – сказал Людвиг, щелкая кнутом. Лошади понеслись галопом и, к счастью, немного продвинулись. Но вскоре энтузиазм Ханнаков угас; ещё несколько скачков, и они остановились – повозка откатилась назад. Фридрих подмигнул и насмешливо воскликнул: «Браво!» Людвиг мощными ударами погладил лошадей по спинам и бокам. Они задрожали, взбрыкнули но… не сдвинулись с места. Кучер спешился и подсунул камень под одно из колёс; он поскользнулся, упал и, пытаясь вскочить, подъехал слишком близко к обочине и покатился вниз по склону. Фридрих рассмеялся, Людвиг выругался; он бросил вожжи брату, выскочил из кареты, как безумный бросился на гнедых лошадей и, кипя от ярости, закричал: «Скоты! Убить… убить бы!»

Животные, стонавшие под градом ударов, встали на дыбы, и толчок – колесо, упиравшееся в камень, рухнуло, и карета остановилась поперёк дороги. Теперь Фридрих начал немного нервничать.

«Дурак, подожди!» – крикнул он, пытаясь вскочить с места; но Людвиг опередил его. Обезумев от ярости, он лишь яростнее набросился на лошадей. Они отшатнулись, врезались в перила; перила сломались, и вся карета покатилась под откос тому же пути, по которому ехала.

Ура!» – процедил Людвиг сквозь зубы, но в тот же миг осознание содеянного пронзило его смертельным ужасом, и из груди вырвался ужасный крик. Бледный, как труп, с широко открытыми глазами, он, пошатываясь, добрался до края обрыва. Внизу лежали лошади, запутавшиеся в вожжах и верёвках, карета с болтающимися в воздухе колёсами – Фридриха нигде не было видно. В отчаянном прыжке Людвиг спрыгнул вниз; хромая, подбежал кучер: «Господи, Мария! Господи, Мария и Иосиф!» – заныл он, оцепеневший от страха, глядя на своего хозяина, который, словно мёртвый, выполнял работу за десятерых живых. Он рубил и рвал поводья; когда одна верёвка не поддалась сразу, он разбил упряжь камнем вдребезги. Он ударил по голове одну из лошадей, которая, пытаясь встать, ударилась о кузов кареты, так что та отшатнулась назад, словно перед ней ударила молния… Но карета была свободна – можно было увидеть лежащего под ней Фридриха, уткнувшегося лицом в траву, залитую кровью. Людвиг подскочил к ней. С неимоверной силой он оттолкнул карету, осторожно, медленно поднял её, помогая головой и плечами, и швырнул рядом с человеком, который до сих пор держал его тяжёлую ношу. Но этот человек глубоко вздохнул с облегчением – он жив!… Людвиг хотел наклониться к нему, протянуть руки – они подкосились, колени подогнулись; вместо имени, которое он пытался произнести, из его уст вырвался лишь сдавленный стон… Внезапно Фридрих поднялся на одно колено; он быстро вытер рукой кровь, стекавшую со лба в глаза, увидел перед собой Людвига и… «Вот тебе и положено!»

«Так тебе и надо!» – воскликнул он голосом, не оставляющим сомнений в том, что сильная грудь Гемперляйна с честью выдержала перенесенный им удар.

Он выпрямился, отряхнулся, дунул, указал на изуродованных лошадей, покрытых кровью и грязью, и сказал:

«Какие они красивые!» Людвиг остался неподвижен. Его глаза пылали под раздутыми капюшонами и были устремлены на брата с выражением восторга и невыразимой любви.

«Ты в порядке?» – хрипло и беззвучно спросил он. Теперь Фридрих посмотрел на мужчину внимательнее; по его лицу скользнула удивленная и сочувственная улыбка. Он вытащил платок, прижал его к ране на лбу и пробормотал что-то неразборчивое, но, как говорят, в нём промелькнуло слово «осёл». Затем он схватил одну из лошадей за повод, притороченный к её изголовью, и повёл измученное животное вверх по крутому склону, спотыкаясь на каждом шагу – несколько медленнее, чем в любой другой день. Кучер следовал за ним со второй лошадью; Последним шёл Людвиг, опустив голову, с разбитым фонарём в руке, который он машинально подобрал и крепко сжал в руках. Спустя полчаса небольшой караван молча въехал во Властовиц. Лошадей отвели в конюшню; там готовились вытащить экипаж, оставленный в овраге. Фридрих предложил Людвигу быстро переодеться и ехать прямо на Рандеву; сам он последует за ним через полчаса. «Было бы разумнее, если бы ты пошёл домой и сделал себе ледяные компрессы», – сказал Людвиг. Фридрих очень резко ответил, что он не только что родился. Они немного повздорили, а затем отправились в замок, каждый в свою комнату.

Десять минут спустя конюх Людвига рысью примчался на встречу с письмом в кармане от своего хозяина к фройляйн Кларе фон Зиберт. Людвиг остался дома. Он беспокойно расхаживал по своим комнатам; голова его работала как штемпельная мельница. Каждая жилка лихорадочно билась, каждая мысль, рождавшаяся в его бурлящем мозгу, была хаосом. Мука и боль! Одна мысль – самая худшая – подавляла все остальные: «Ты поставил под угрозу жизнь своего брата!.. Сколько всего было не так, и ты теперь станешь его убийцей…» Звонок позвал на ужин. Он вошёл в столовую, где его уже ждал Фридрих.

Фридрих ел с большим аппетитом; они разговаривали, курили, даже спорили – но всё это без особой радости… Душа его не лежала кобщению. Гораздо раньше обычного Людвиг встал и сказал: «Спокойной ночи!» Ему хотелось бы добавить: «Спокойной ночи!», но он переспросил: «Все в порядке?» Но Фридрих рассердился бы или посмеялся над ним; поэтому он отпустил ситуацию и молча вышел из залы. Фридрих долго смотрел ему вслед с тоской. Глаза его наполнились слезами.

«Бедняга!» – тихо пробормотал он. Он задумчиво опустил голову на руки и оставался так довольно долго. Когда он наконец встал и решительным шагом вошел в свою комнату, луч возвышенной и гордой радости сиял на его лице от великой победы – победы благороднейшего самоотречения и чистейшего мужества жертвы. Несмотря на позднее время, Фридрих тем же вечером отправил письмо Ее Превосходительству для фрау фон Зиберт, в Перковиц с конным посыльным. Тем временем Людвиг сидел за столом и писал завещание размашистыми мазками, медленно и торжественно. В нём он назвал своего брата, барона фон Гемперляйна, наследником всего своего имущества, если он (Людвиг) останется холостым и бездетным, что, по его словам, весьма вероятно. Документ заканчивался словами: «Где бы я ни умер, я хочу быть похороненным во Властовиц».

Выполнив свою работу, Людвиг почувствовал себя несколько спокойнее. Тем не менее, он больше не мог выносить тишину комнаты; его тянуло на дышащую природу, на свежий, холодный воздух. Ночь была темной, лишь несколько звезд сверкали на небе, ветер шелестел листвой деревьев, гонял сухие листья по мерцающему беловатому песку дорожек и трещал в густой черной массе кустов. Людвиг шел вперед твердыми шагами. Ему хотелось еще раз пройти по всем тропинкам сада и поприветствовать каждое любимое дерево, прежде чем с тяжелым сердцем проститься. Сначала ты, старая благородная пихта на лугу, последняя из десяти сестер, пересаженных из леса. Ты долго болела, а теперь так гордо стоишь во всей красе. Ты, благородный орех, мимо которого Фридрих никогда не проходит, не сказав: «Вот это дерево!» Потом араукария у лиственничной рощи – вот тебе мое почтение! Хвойное дерево с пальмовой природой – северная мощь, соединённая с южной красотой – это чудо!.. И ты, ливанский кедр, юный, прекраснейший кавалер, в зелёном бархатном камзоле, новые, нежные побеги украшают твою макушку, словно перья на изящнейшую макушку. Наконец, пиния. Неспециалист может пройти мимо и подумать, что это тот вид, что приносит яблоки, но знаток, да, он идет с широко открытыми от удивления глазами. Он восхищается покрытым мхом, серо-стальным стволом, тонкими ветвями с проволочными веточками, мелкими, шелковистыми листьями. «В ботаническом саду Шёнбрунна пинии прекраснее не найти!» – говорит Фридрих.

«Ты прав! Возможно, в мире есть что-то более прекрасное, но нет ничего прекраснее того, что процветает, живёт, цветёт и увядает здесь. Жаль, что ей приходится увядать. Но при обстоятельствах, которые вот-вот наступят! Людвиг больше не сможет жить во Властовиц. Он поднимается на холм в конце сада, откуда видна часовня-склеп, построенная его отцом. Сквозь оконную решётку мерцает маленькая огненная точка – свет лампады над гробом его отца – первого, упокоившегося здесь.

Грустная улыбка появляется на губах Людвига; он рад, что в завещании выразил желание быть похороненным во Властовиц. Фридрих скоро поймёт, что это значит… Я возвращаюсь, – говорится в нём, – к тебе, которому я так часто причинял боль, чью жизнь я даже однажды поставил под угрозу – но которую я всё ещё глубоко люблю. Людвиг вернулся домой совершенно спокойно, почти безмятежно. Окна спальни Фридриха всё ещё были освещены, и высокая тёмная тень нерегулярно скользила мимо занавесок. «Ты тоже не спишь – тебя терзают тревоги и тревожные сомнения. Подожди! Подожди! – ещё несколько часов, и ты будешь счастлив!»

В одиннадцать часов следующего утра Людвиг спешился перед воротами замка Перковиц. Слуга, который, казалось, ждал его, тут же провёл его через зал к двери гостевой комнаты, из которой позавчера, словно божественное явление, появилась фройляйн Клара. Слуга постучал; Милый голос спросил: «Кто там?», и, когда объявили имя гостя, крикнул: «Добро пожаловать!» Людвиг стоял перед прекрасной Кларой, настолько взволнованный, что не мог вымолвить ни слова. Она тоже не осталась равнодушной. Весёлый тон, которым она пригласила Людвига сесть, изменился на очень тихий после первого взгляда на лицо барона. Она опустила глаза, лёгкая бледность пробежала по её щекам, и она запинаясь проговорила:

«Барон… это… умоляю…» Её смущение глубоко тронуло и потрясло его. Ах, этот жестокий обычай! Что он запрещает неутолимым чувствам выражаться – это было бы правильно; но что самый утончённый человек должен оставаться невысказанным – это прискорбно! Если бы Людвигу позволили в тот момент проявить свои чувства, он бы раскрыл объятия и сказал:

«Прильни к моему сердцу, дорогая сестра!» Но это было просто неуместно, и он просто протянул руку и сказал:

«Я взял на себя смелость попросить вас о личной беседе…»

«Да-да», – поспешно перебила она, – «в письме, которое я вскрыла, хотя оно и не было адресовано мне».

«Как?»

«Я не фройляйн…»

«О, – воскликнул он, – неважно, как вас зовут. Зовите, как хотите. Вы – племянница нашего уважаемого друга и самое любезное создание, какое мы когда-либо встречали. Вы, безусловно, благородны и добры, и не злоупотребите доверием, которое привело меня к вам, и с которым я вам говорю: вы произвели огромное впечатление на лучшего из людей – на моего брата, фройляйн. Я пришел сюда без его ведома, с намерением расположить Вас к нему. Я говорю вам не менее искренне, чем с ним, и умоляю Вас, ради Вашей же пользы: примите его предложение руки и сердца…»

Он говорил с таким жаром, что, как бы она ни пыталась, она не могла его перебить. Когда он закончил: «Не упускайте возможности стать самой счастливой женщиной на свете!», нетерпение придало ей смелости решительно сказать:

«Но эта возможность уже упущена, господин барон: я замужем!»

Он вскочил со стула в неописуемом ужасе.

«Вы шутите, – пробормотал он. – Этого не может быть, это невозможно!»

«Почему?» – спросила она. «Точно так же, как ваш брат мог бы счесть меня достойной, так мог бы посчитать и кого-то другой, например, мой кузен Карл Зиберт, который привёз меня домой несколько лет назад. Почему вы решили, что я до сих пор оставалась здесь? Так что, простите, я немного старовата для юной леди».

Людвиг посмотрел на неё с тоской и сказал:

«Такая красивая, такая любезная, такая остроумная и – уже замужем!»

«И, если бы вы только знали, как давно!» – возразила она, и к ней вернулась вся её жизнерадостность и хорошее настроение. «Простите, сударыня», – сказал Людвиг, – «было бы лучше, если бы вы были так любезны и сказали нам об этом раньше».

«Вы не спрашивали. Какое право я имела беспокоить вас своими семейными делами?» – остроумно ответила она.

Он просто сказал: «О!» – и почтительно поклонился; но она – как ни странно – совершенно потеряла желание смеяться над этим странным господином. Она поспешила за ним, догнала его, как только он переступил порог, и сердечно и тепло сказала: «Прощайте, господин фон Гемперляйн!» и протянула ему руку на прощание. Людвиг отвернулся и сделал вид, что не видит; он лишь слегка кивнул на прощание в последний раз, и дверь за ним закрылась.

В вестибюле к барону подошла фрау фон Зиберт, выходя из своего кабинета, который находился на первом этаже

«Но, что Вы здесь делаете?» – спросила Ее Превосходительство. «Зачем вы сами пришли? Вам уже отправлено известие».

«Кого вы имеете в виду, Ваше Превосходительство?»

«Я имею в виду Фрица. Он был здесь полчаса назад в качестве свата от Вашего брата просить руки Клары для Вас»

«Для меня?»

«Ну посмотрите на него! Если когда-нибудь снова надумаете жениться – не говорите сами— пусть Фриц скажет за Вас. Я была потрясена – и я очень сожалею, что вынуждена сказать Вам: слишком поздно!»

Людвиг обхватил голову обеими руками:

«Но Фридрих! Он же настоящий человек!» – воскликнул он. В его голосе было столько страсти, что это не просто тронуло Ее Превосходительство, а буквально ошеломило; она попыталась избавиться от неприятного ощущения, подошла к Людвигу, потянула его за ухо и сказала: «Без обид! Мне почти жаль, что мы вас так разыграли. Клара этого не хотела, но я её заставила; мне пришлось отомстить за свою козу».

«Ваше Превосходительство!» – ответил Людвиг. – «Уверяю вас: это был козёл отпущения».

«Что бы это ни было, я испорчу твоему леснику удовольствие от охоты на моей границе». На этом они расстались.

Спустя несколько месяцев после этого события братья снова начали строить свадебные планы.

«Наконец-то тебе пора жениться!» – время от времени говорил один другому. Иногда они размышляли о своей судьбе.

«Это поистине странно», – заметил Людвиг. «Когда я собирался серьёзно жениться на Эпельблю, она как раз собиралась выйти замуж за другого, а, когда мы думали о том, чтобы взять в жёны эту племянницу, она была замужем уже лет десять, и я бы очень ошибся», – добавил он загадочно, – «если бы у неё ещё не было детей».

Фридрих заметил, что в жизни, с той или иной разницей, всё повторяется. Им суждено было однажды пережить самые удивительные любовные приключения; среди множества ожидавших их приключений, непременно должно было появиться то, которое приведёт к гавани брака. Несмотря на эту предусмотрительность и на благие намерения сохранить честь своего рода, никто из братьев так и не женился. Они ушли из жизни, не оставив наследников, и, как и многое прекрасное на этой земле, древняя ветвь Гемперляйнов также угасла.

*Ханаки – помесь Ахалтекинца и Арабской лошади, которая ценится за свою красоту, универсальность и сочетание двух древних и благородных пород мира. Это выносливая, умная и элегантная лошадь.