Читать книгу Однажды в баре в пригороде Атлантиды - - Страница 3

“Бордо” был не дешевым заведением. Здесь собирались те, кто считал себя цветом города с целью провести время с комфортом и напомнить присутствующим и самим себе о том, что они непременно считают именно себя цветом этого города. Просторное помещение заполняло множество круглых, изысканных столиков в стиле ампир, накрытых красной бархатной тканью. Справа от входа ступени, устланные красным ковром. Вели в VIP-зону. Там, на возвышении, было всего несколько столиков. У противоположной от входа стены установлена сцена, на которой выступали лучшие исполнители города или звездные гости. Заведение заполнял приятный полумрак, который сгущался из-за переизбытка мебели, ковров и стен бордового цвета.

Труба бывал здесь всего пару раз. Ему здесь нравилось. Он любил раствориться в полумраке и, устремив на сцену затуманенный мыслями взгляд, наслаждаться музыкой. Пели здесь отменно. В репертуар заведения входили старинные песни на итальянском, французском и других языках, которые как никакие другие подходили чтобы петь о том, что считалось возвышенным.

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, Труба попал в главным зал. К нему не торопясь подплыла хостес. Легкое темное платье, черные волосы аккуратно убраны в хвост, темная помада, выведенная, казалось, по линейке, ярко выделяла на фоне кожи пухлые губы, которая все время слегка поджимались. Время от времени она слегка хмурила тонкие брови.

– Вы заказывали столик?

Труба назвал свое имя, девушка кивнула и повела его вдоль стен. Идти пришлось недолго. Хостес ушла, пожелав приятно провести вечер. Не успел Труба устроиться поудобнее, как к нему подошла официантка.

– Что будете заказывать?

– Двойной ром со льдом, пожалуйста.

Девушка кивнула и испарилась. Вернулась она быстро, появившись из полумрака она поставила перед Трубой квадратный стакан с закругленными гранями, в котором переливался мутным блеском его любимый напиток.

– Выступление начнется через пятнадцать минут, приятного вечера. – проговорила она и испарилась.

Какое выступление? На самом деле с самого начала своего появления Труба мало придавал значения происходящему вокруг. Он всматривался во все лица, хотя бы отдаленно напоминавшие женские и старался различить в них черты той, ради встречи с которой здесь оказался. Она назначила ему здесь встречу. Это не мог быть пустой обман. Он уже обдумывал план, как обойти все заведение, не привлекая к себе внимание чтобы отыскать ее, но выступление все испортило. Ему придется ждать его окончания а терпения, как и веры в то, что все это не просто глупая шутка, было крайне мало. Только смирившись с этой мыслью, он перевел взгляд на сцену, где и правда угадывалась подготовка к чему-то, что официантка назвала загадочным и мутным словом “выступление”. Хотя сцена, как и все здесь, скрывалась в полумраке, было не сложно заметить фигуры, снующие туда и обратно. Подготовка к “выступлению” была в самом разгаре. Что это за выступление, он так и не мог понять, слишком расплывчатое слово. Лекция кого-то очень умного? Номер фокусника? Может какой-то политик решил толкнуть речь?

Глупости, конечно, с этой сцены только поют. Но Трубе было плевать. Он думал только о том, чтобы все это быстрее началось, потому что только в этом случае это быстрее закончится. Он в очередной раз обвел взглядом собравшихся. Где-то сидели парочки. Женщины, нахлобучившие на себя самые блестящие украшения, чтобы те могли сверкать даже в полумраке “Бордо”. Мужчины, развалившиеся на диванах, ощущая себя королями этого мира, ведь они привели сюда этих женщин и подарили им эти блестящие украшения. Они упивались осознанием того, что чувствуют сопричастность к чему-то высокому. Рассказывая завтра, что были в “Бордо” на выступлении очередного популярного артиста, будут говорить это с интонацией, будто для них это обыденность и лишь лениво отмахиваясь, выслушивая поздравления с нотками зависти от таких же как они, кто прийти не смог. Предвкушали они скорее это, чем начало самого “выступления”. Где-то сидели только женщины. Склонившись над столом, они перешептывались о чем-то с лицами крайне увлеченными, не замечая собственной улыбки. Были и только мужские компании. Не в пример женщинам, они все как один откинулись на спинки своих диванов и обсуждали что-то с самодовольными ухмылками. Валютный курс, успешная инвестиция. Будто в соревновании где каждый должен показать себя самым успешным любой из них вел себя так, будто выиграл заранее. Труба не мог выносить всего этого и его стакан опустел раньше, чем он успел это заметить. Подозвав официантку, он заказал себе еще. В ожидании он обернулся и с удивлением отметил, что все присутствовавшие в зале, насколько это можно было разглядеть, неотрывно смотрят на сцену. Перед ним снова возник стакан. Лица присутствующих приняли выражение непроницаемой сосредоточенности. Задняя часть сцены осветилась десятками ярких ламп. Однако еще до того, как глаза успели привыкнуть к свету, лампы потускнели до приемлемого уровня и он успел увидеть движение где-то в глубине сцены. Из-за кулис медленно выплыла белая фигура. Она царственно прошествовала в центр сцены, остановившись у винтажного микрофона, мерцающего металлическими отблесками.

На сцене стоял призрак тридцатых годов. Стройное, худощавое тело девушки облегало изысканное белое платье. На шее висело большое жемчужное ожерелье. Черные волосы аккуратно собраны. На голове надето что-то наподобие диадемы с белым пером. На плечах девушки возлежало пушистое белое болеро. Уверенный взгляд глубоких карих глаз устремлен в одну точку где-то в другой вселенной. Прямо как тогда, в баре у Хаза. В помещении вдруг стало очень тихо. По залу разлилась медленная, печальная мелодия. И тут она запела.

Ее голос моментально донесся до Трубы и, не будь он в оцепенении, то подскочил бы. Голос, казалось, раздавался у самого уха. Приятный баритон подобно воде разливался по залу, накатывая волнами какой-то странной ностальгии по давно минувшим временам. Девушка пела по-французски. Труба не отрываясь смотрел на нее, но видел перед глазами уже не освещенную софитами сцену. Он был где-то далеко, словно летел со скоростью света сквозь непроглядную вселенную. Мимо него проносились тысячи далеких и одновременно близких огоньков. Целые вселенные проносились мимо с невероятной скоростью. Он все летел и летел куда-то в центр всей этой круговерти. Туда, откуда, очень далеко, доносился еле слышный бархатный баритон. Он пролетал миллионы световых лет но голос не становился ближе. Казалось, это будет длиться бесконечно. И Трубе этого очень хотелось. В голову наконец ударил градус, принося с собой сильное сомнамбулическое состояние, от чего ощущение полета во сне только усилилось. Пришел в себя он только тогда, когда песня неожиданно кончилась. В зале раздался оглушительный рев аплодисментов. Труба с удивлением отметил, что все это время держал в полусогнутой руке стакан с ромом, из которого намеревался выпить но напрочь об этом забыл. Поставив его на стол, он присоединился к овациям. Он старался делать это как можно медленнее, чтобы не спугнуть то неописуемое состояние, в которое погрузил его ее голос.

Труба еще до конца не смог принять того, что произошло, как она вновь начала петь. В этот раз песня была более зажигательная. Танцевать, разумеется никто не собирался. Сюда не приходят за этим и эти люди не танцуют. По крайней мере с тех пор, как богемные рауты с вальсами перестали существовать. Труба смотрел на нее и не мог поверить, что та девушка и это – один и тот же человек. Тогда в баре у Хаза она, хоть и была тверда как камень, чувствовалось, что она потеряна, ее вопросы, ее голос намекал на то, что ее что-то мучает, не отпускает. Сейчас это была богиня. Стоя на пьедестале сцены она смотрела на всех свысока, но не высокомерно. Знала свою власть над аудиторией и осознание этой власти делало ее сильной и уверенной. Она пела, иногда слегка улыбаясь, иногда закрывая глаза. Отдавала всю себя. Тот уровень увлеченности, какой Трубе никогда не удавался. И хотя и голос и глаза и фигура, все он узнавал, общий эффект никак не совпадал с тем, что он увидел тогда у Хаза. Она была прекрасна. Но почему-то где-то в глубине Труба решил, что как бы прекрасна она сейчас не была, та девушка из бара нравится ему больше. Сейчас она казалась недосягаемой, величественной как звезда. Но на звезды приятно лишь смотреть. Подойдешь ближе – сгоришь. А Труба хотел быть ближе.

Так прошло около часа. Она пела, он пил. Чем лучше она пела, тем быстрее он пил. Наслаждался происходящим но все меньше верил в то, что им удастся встретиться, поговорить. Наконец, выступление закончилось. Она ушла. Встав у микрофона, молодой, лощеный парень в костюме, прической с пробором и идеально отрепетированной улыбкой объявил: “Давайте проводим громкими аплодисментами – Жоан Дюпрен!”.

Жоан Дюпрен. А говорила без малейшего намека на акцент. Хотя и пела по-французски без акцента. По крайней мере так показалось Трубе, который по французски кроме “силь ву пле” ничего не знал. По крайней мере он узнал ее имя. Хотя ему это ни о чем не сказало. Она говорила тогда, что, узнав ее имя, он начнет думать, подходит ли оно ей. Она была права, об этом Труба много успел надумать. Но ни к какому выводу не пришел.

На сцену тем временем вынесли музыкальные инструменты и музыканты, разного возраста но с одинаковыми выражениями на лицах, точнее с отсутствием таковых, начали играть джаз. Без саксофона не обошлось. Труба сидел так какое-то время. Не понятно чего он ждал. Девушка должно быть уже уехала. Решив, что еще немного и пора уходить, он стал медленно допивать ром. Последний на сегодня. Задумавшись, он не сразу заметил, что к его столику подплыла фигура.

– Я смотрю, темп держите все тот же.

Переоделась, стала похожей на ту, кого он запомнил. Она стояла перед ним, слегка улыбаясь. В полумраке было невозможно разглядеть, что выражала эта усмешка. Он ничего не ответил, лишь кивком голову пригласил ее сесть рядом. Она села.

– А даме ничего не заказали? Как неучтиво.

– Не был уверен, что дама вообще появится.

– С доверием и оптимизмом у вас все в порядке.

– Еще бы.

Так они провели долгие секунды. Разглядывая друг друга, пытаясь отгадать, какие мысли роятся в их головах. В головах друг друга и, что важнее, собственных.

– Не хотите уехать отсюда? – Наконец выговорил Труба.

– Не хочу ли я покинуть рабочее место после окончания рабочего дня? Хороший вопрос, дайте подумать.

– Едем. – Труба подорвался со своего места резко. Оплатил за стойкой заказ, обратил внимание как бармен странно разглядывал его и спутницу.

Да парень, сегодня она уходит со мной. Может она каждый день уходит с кем-то другим. Но сегодня со мной.

Труба понятия не имел куда им пойти.

Она сидела на подоконнике, тусклый свет ламп с трудом доставал до нее. Буйные темные волосы обрамляли лицо как золотая резная рамка обрамляет шедевры Боттичелли. Закинув ногу на ногу, она слегка покачивала одной, взгляд не отрывался от чего-то за окном. В руке стакан. Большие окна задернуты прозрачными шторами. В комнату скромно пробивались огни световой рекламы. Они падали на пол, слегка задевая низкий журнальный столик. На нем стоял второй стакан. От него отражались скупые отблески света. В комнате были двое, вдруг ставшие сами для себя центром Вселенной. Как всегда происходит во власти ночи, они вдруг ощутили, что их взгляды, дыхание, слова, которые они произносят, все вдруг стало самым важным событием во всем мире. Но именно сейчас они не произносили ничего. Настал час, когда разговор только опошляет все. Когда невзначай изданные звуки: звяканье стакана, скрип дивана, вздох, сигнализация за окном, вскрик соседей где-то за стенкой – все это говорило само за себя. Скажи сейчас что-нибудь не то – и все пойдет прахом. Спугнуть ЭТО сейчас – значило совершить кощунство. Непростительный грех. Они молчали.

Труба наблюдал за ней из глубины мягкого дивана цвета пенки на капучино. Наблюдал не отрываясь, делая небольшие глотки из своего стакана, нарушая тишину только еле-слышным потрескиванием сгорающего в сигарете табака. Но этот единственный звук тоже был частью той симфонии, которую они сейчас играли. Она аккомпанировала идеально, виртуозно. Закинув ногу на ногу, болтая одной из них, она положила на миниатюрное колено руку, держащую стакан с виски. Небольшие камешки в ее стакане чуть слышно позвякивали. Она продолжала смотреть куда-то, он продолжал смотреть на нее.

После “Бордо” они послонялись немного по окрестностям, зашли в пару заведений. То тут то там малость выпили. Она не отставала. Какое к черту мартини, возьми мне ром. Ты же пила мартини в тот вечер. Вот именно что с меня хватит этой дряни, хватит думать, что мы женщины не можем пить нормальные напитки. Можем и справляемся лучше вас.

Темы для разговора всегда находились сами. В основном глупости но в них и была вся прелесть. О чем еще говорить, если не о глупостях? Откуда ты родом? Кем мечтала стать в детстве? Чушь. Намного интереснее обсудить, что стряслось с тем парнем в углу, накидать предположений, почему его желтая рубашка выглядит, будто ее только достали из задницы слонихи, почему он пьет ту дрянь и курит такие тонкие сигареты.

Напряжение и неловкость между ними прошли быстрее чем смогли полноценно овладеть ситуацией. Они говорили, пили, смеялись и курили. Иногда он предлагал пойти заглянуть куда-нибудь еще. Иногда она тащила его на тот мост, постоять на нем, облокотившись о перила и стряхивая пепел в черные воды, прислушиваясь, услышат ли они шипение гаснущего пепла. За все время они ни разу друг к другу не прикоснулись. Да, смотрели в глаза, иногда на пару секунд дольше чем принято но физического контакта не было. Он был и не нужен. Да, Труба нестерпимо хотел прикоснуться к ней хоть мельком, едва дотронуться невзначай до ее руки, подкуривая ей сигарету. Но всякий раз одергивал себя. Чем раньше это случится, тем быстрее все перейдет на тот этап, когда касания заменяют все другие формы коммуникации, а это значит скорый конец. Пусть пока все идет так, как идет. Она не настаивала. Удивительно тонко чувствуя настроение, она, слово гимнастка, сохраняла равновесия, не позволяя упасть ни в излишнюю вульгарность, ни в чрезмерное целомудрие. Потрясающая женщина.

В итоге, захватив с собой бутылку виски, они пошли к ней домой. Расположились на диване, напротив друг друга, налили, поговорили еще немного и вдруг темы закончились. Он любовался ей, она понимала это и давала ему такую возможность. Зная, что свет от сотен огней за окном сделают свое дело, присела на подоконник и так там и осталась.

Посмотрите на нее. Разве может быть что-то прекраснее в два часа ночи чем женщина со стаканом виски. Миниатюрные ноги выглядят очень темными при плохом освещении, свет играет лишь на икрах и складывается ощущение, что они очень спортивны. Может так и есть, Труба не знал. Сейчас он знал только то, что хочет просидеть вот так всю оставшуюся жизнь. И больше всего боялся что это когда-нибудь закончился. Иногда самая страшная фраза это: “Пора спать” или “Пора расходиться”. Он боялся услышать это больше всего на свете. Но она продолжала молчать. Может она ждет чего-то? Может самое время подойти? Сделать что-то? Ладно, еще один глоток и пора что-то сделать.

Несколько глотков спустя она вдруг заговорила.

– Труба, чего ты ищешь?

– В тебе или в жизни?

– Просто ответь на вопрос.

– Это самый сложный вопрос, который ты могла задать.

– Разве? – Она обернулась и посмотрела на него. Было темно и он не знал на все сто, смотрит ли она прямо на него но всем существом ощущал это.

– Думаешь, есть вопросы сложнее?

– И даже больше, чем ты думаешь. Но сейчас я хочу услышать ответ только на то, что задала только что.

– Если в жизни – то ничего конкретного. Раньше я думал что важно найти что-то но сейчас уже не уверен. – И он замолчал, рассчитывая что она задаст правильный вопрос.

– А во мне? – Он не сомневался, что она сделает все правильно.

– Все, что мне было нужно, я уже нашел.

– Как это?

– Ты сидишь тут, ты прекрасна, мы пьяны а за окном орет полицейская сирена. Это именно то, чего я искал.

– Как же много ты говоришь.

Он встал и подошел к ней. Она уже давно снова отвернулась к окну и не шелохнулась, когда он подошел. Аккуратно взял из ее руки пустой стакан и наполнил его. Но не вернул его а оставил стоять на столе. Свой тоже. Присев на корточки, он оказался на одном уровне с ней. Она медленно повернулась и посмотрела ему в глаза. Они выражали нечто необъятное. Страдание. Мольба. Усталость и саму жизнь. Но взгляд был твердый и мягче становиться будто бы и не собирался. Длилось это лишь сотую долю секунды. Затем он не выдержал.

А затем было утро. На него давило очень теплое одеяло. Такие одеяла девушки просто обожают. Он не понимал этого и переносил это с трудом. Рядом было пусто. Из ванной комнаты доносилось журчание воды. Окно задернуто лишь наполовину и лучи света падали на трельяж напротив кровати. Трельяж был заставлен тонной женского барахла, о названиях которого он и понятия не имел. Банки, спреи, расчески и прочее прочее прочее. Добиться той естественной красоты, которую он так любил было невероятно сложно. В отражении зеркала напротив он себя не видел, только стену. Минувшей ночью там отражалась самая прекрасная спина, какие он только видел.

Труба лежал, наслаждаясь утром, как уже очень давно им не наслаждался. Мысли тихонько собрать вещи и уйти даже не возникало. В этот раз нет. Ему хотелось только, чтобы она скорее вернулась в постель и они повалялись так еще немного. Самую малость. Очень долго. Чтобы скоротать время он стал изучать комнату подробнее. Она хоть и выглядела как чисто женская, при детальном рассмотрении все оказывалось не так просто. На трельяже крема, спреи, упаковки чего-то еще, но вместе с тем наличность, толстая серебряная цепочка. Из полуоткрытого шкафа выглядывали прекрасного покроя платья, сарафаны и один костюм с пиджаком. Труба не любил, когда женщины носят пиджак. Он делает их плечи такими широкими, что женственности во всем этом почти не остается. Но что казалось Жоан, он сомневался что какая-то вещь, пусть и самая несуразная, может сделать ее хоть чуточку менее женственной.

Дверь в ванную медленно открылось. На ней было белоснежное полотенце, завязанное подмышками. Другим она вытирала волосы, наклонив голову набок. Она смотрела на него. Он на нее.

– Проснулся.

– Иди сюда.

–Мне нужно высушить волосы.

– Никуда они не денутся. Подойди ко мне.

Она подошла, присев на край кровати и наклонилась к нему. Мокрые волосы холодили его грудь. Это было приятно. Она смотрела на него очень серьезно. Заглядывала в глаза, пытаясь разглядеть там что-то. Он просто любовался каждым сантиметром ее кожи. Это тоже было приятно. Затем был поцелуй. Это было приятнее всего.