Читать книгу Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950) - - Страница 2

Глава I. Семья.

Несмотря на новые концепции, обусловленные христианством, античная греко-римская семья осталась в Византии социальной ячейкой. Она образует совершенное общество, состоящее из родителей, детей, свободных слуг, рабов, которые живут под властью отца семейства. Ее автономия утверждается использованием наследственного фамильного имени.

1. Фамильные имена

В Константинополе изначально бытовали два разных обычая: эллинская традиция, которая заключалась в том, чтобы обозначать каждого человека личным именем, за которым следовало имя его отца или предка: Демосфен Демосфенов, Феофраст Феодоров и т.д., но которая допускала ещё с античности добавление прозвища [6]; и римский обычай, сохранявшийся латинскими переселенцами в городе, основанном Константином, и включавший преномен: Пётр, номен гентилиций: Марцеллин, когномен: Феликс Либерий (VI век) [7]. Именно с этой эпохи появляются новшества. С одной стороны, номен гентилиций, который носили вольноотпущенники, исчезает [8], и единственное имя иногда сопровождается указанием страны происхождения [9]. С другой стороны, распространяется использование прозвищ. Сначала они имели лишь индивидуальное значение, как показывают выражения, их обозначающие: Συμεὼν ἐπικλην Σεμίδαλις, Γελάσιος τῷ πώνυμον Θράκης [10], но уже с тысячного года они начинают становиться наследственными, и большинство семей отличаются именем, которое принадлежит только им [11].

Изначальный обычай (индивидуальное имя, за которым следует имя отца) сохранился, но имя отца сопровождается словом poulos (сын): Аргиропул, Стратопул и т.д. [12]. Как и на Западе, преобладают прозвища народного происхождения, подчас вульгарные, закреплённые на века: уродства: πλατυπόδιος (плоскостопый), χειλῆς (толстогубый), Κεφαλᾶς (большеголовый) [13]; недостатки: φαλῆς (обжора); физические черты: μαῦρος (чёрный) [14], λευκός (белый), πυρρός (рыжий); уменьшительные от крестильных имён: Николитце, Феофилитце, Грегорас; названия животных: αἴλουρος (кот), πάρδος (леопард), χοῖρος (свинья); названия профессий: Палеолог (παλαιολόγος) было бы синонимом торговца старьём, а Фока – изготовителей глиняных очагов, φωκία [15].

Это соответствие между процессом образования фамильных имён в Византии и на Западе интересно тем, что показывает в основе европейский характер византийского общества, несмотря на восточные влияния, которые оно испытало. В Азии и, в частности, у арабов не наблюдается этой эволюции, благоприятной для семейной автономии.

2. Помолвка и брак

Законным источником семьи является брак, преобразованный христианством, которое придало взаимному согласию двух супругов значение таинства. Известно, с каким трудом Церковь навязала германским народам, утвердившимся на Западе, свою концепцию нерасторжимости таким образом заключённого союза, в то время как Азия сохраняла многожёнство. В Византии гражданский закон, признававший развод по взаимному согласию, расходился с церковным законодательством, которое в конечном счёте взяло верх на практике. На папирусе VI века читается договор о разводе между Фл. Каллиником и Аврелией Кирой, которые приписывают своё несогласие злому демону и договариваются иметь совместную опеку над своим сыном Анастасием [16]; но впоследствии гражданский закон создал множество препятствий этой практике [17].

Важнейшим нововведением, обязанным Церкви, стала приданная законная сила помолвке, благословлённой священником. Её необоснованный разрыв одной из сторон карался денежными штрафами и духовными наказаниями [18]. Отсюда возникли странные злоупотребления: семьи обручали малолетних детей из интересов, и даже гражданский закон должен был запретить обручать ребёнка до семи лет, тогда как законный возраст для брака был двенадцать лет для девочек, четырнадцать для мальчиков [19]. Согласие заключалось письменными хартиями, если речь шла о несовершеннолетних. На Кипре помолвленные приносили клятву на реликвиях перед свидетелями; они также обменивались крестами или маленькими реликвариями, ἐγκόλπια, в залог своего согласия [20].

Из источников следует, во-первых, что, следуя совету святого Иоанна Златоуста, родители спешили женить своих детей [21], во-вторых, что браки, свободно согласованные обоими супругами, были крайне редки. Они готовились втайне от заинтересованных, обязанных повиноваться отцовской воле, и существовали даже посредники, главным образом женского пола, которые брались за плату, регулируемую законом, устраивать браки [22].

Свадьба. – В назначенный день свадьбы семьи рассылали приглашения, от которых сохранились формулы [23]. Важной церемонией было украшение брачной комнаты накануне свадьбы. Она завешивалась роскошными гобеленами, в ней выставлялись драгоценные предметы, в то время как хоры пели подходящие случаю песни [24].

В день свадьбы гости облачались в белые одежды, которые древний обычай делал обязательными [25]. Жених, νύμφιος, в сопровождении музыкантов, приходил за невестой, νύμφη, которая появлялась великолепно разодетой и с нарумяненным лицом. Он приподнимал ей вуаль, ибо предполагалось, что он видит её впервые. Тогда начиналась свадебная процессия. Среди факельщиков, певцов, игроков на кимвалах невеста, окружённая своими женщинами, родителями, друзьями, медленно направлялась к церкви, в то время как на её пути из окон сыпались розы и фиалки [26]. Основными обрядами были венчание обоих супругов и обмен кольцами. Обычно венцы держал поручитель, паранимф, который в императорских браках простирал балдахин из драгоценной ткани над головами брачующихся [27].

Видно, что, за исключением религиозной церемонии, античные обычаи сохранились. Так, невеста входила в дом своего супруга в сопровождении музыкантов и певцов, но под влиянием Церкви религиозные песни часто заменяли народные гименеи [28]. Равным образом, свадебный пир был неотделим от брака, но оба пола ели отдельно. По крайней мере, столы ломились от всей драгоценной утвари, какой располагала семья, и эпиталамы не умолкали до ночи. Супругов затем провожали в брачную комнату, и утром после свадьбы родители и друзья приходили будить их, распевая подходящие случаю хоры [29].

Договоры и дарения. – Брачующиеся связывались либо устными обязательствами, либо письменными договорами, составленными нотариусами перед свидетелями, особенно с XI века. В соответствии с римским правом, муж не мог отчуждать приданое, но должен был передать его своим наследникам [30]. Оно состояло не только из недвижимого имущества, но и из золотых монет, мебели, рабов, иногда даже хлебных пайков анноны. Со своей стороны, муж делал жене дарение, которое составляло её вдовью долю, если она овдовеет, и которое часто состояло из драгоценностей и других предметов [31].

3. Семейная жизнь

Византийская семья всегда имела вид монархии в миниатюре, хотя законы ослабили отцовскую власть, ставшую простой властью защиты [32]. Под влиянием христианства социальное положение супруги было значительно поднято. От Юстиниана до Комнинов законы обеспечивали ей эффективную защиту, запрещая временные союзы, сокращая число случаев развода и воздавая почести браку [33]. Ничто не любопытнее в этом отношении, чем лирические излияния Льва VI в преамбулах его законов о святости брака и о красоте церемониала, сопровождающего свадьбу [34]. Но брак подразумевает равенство состояний, а не властей. Женщина, говорит тот же государь, должна помнить, что она создана из ребра Адама и быть для мужчины лишь союзницей, лишь помощницей. Это он – главный член, «глава единого тела», образуемого браком [35].

Эта подчинённость супруги не отличается от западных представлений той же эпохи; но есть черта, которая разделяет две цивилизации, и это – затворничество византийских женщин в гинекее, иногда под охраной евнухов. Правда, древняя Греция уже знала разделение полов, и евнухи не были неизвестны в Риме. Тем не менее, византийская семья более восточная, более азиатская, чем семья греческой античности. Сама Церковь, конечно, строго регламентировала отношения между двумя полами, но запреты, подобные тем, что издал Трулльский собор 692 года, относились к внешней жизни, а не к организации семьи [36]. Как справедливо сказано, нравы оказались сильнее законов.

Без сомнения, поражает очень свободное поведение императриц и принцесс крови во все эпохи. Достаточно вспомнить примеры, подобные Афинаиде Евдокии в V веке, Феодоре при Юстиниане, Склирене, фаворитке Константина Мономаха, принцесс при дворе Комнинов, которые свободно беседовали с учёными, поэтами, врачами. Но, когда они выходили, их лицо не менее было закрыто вуалью; они не появлялись ни на торжественных пиршествах, ни даже, с определённого времени, в императорской ложе Ипподрома [37]. Их случай, впрочем, был исключительным, и нравы были гораздо суровее у частных лиц [38].

Само собой разумеется, что в Византии, как и повсюду, существовали семейные пары, в которых супружеская власть не весила много перед женской волей. Таков был союз Феодора Продрома, голодного поэта, женатого на женщине из хорошей семьи, которая принесла ему хорошее приданое, с домами, золотом, серебром.

Вскоре его лень и недостойное поведение окончательно её взбесили; когда он возвращался пьяным, она била его и бранила; она дошла до того, что закрыла перед ним дверь дома. Однако, как честная женщина, она вела своё хозяйство, заботилась о своих детях, сама ткала свои платья из льна и хлопка, пока её недостойный супруг бегал по кабакам. Она горько упрекала его за то, что он никогда не делал ей подарков, не дарил новое платье на Пасху, заставлял её слишком часто поститься и довёл свой дом до разорения [39].

Фактически, общественное мнение было неблагоприятно к женщине. Не говоря уже о насмешках, о народных пословицах [40], она вообще плохо изображалась в литературе. Кекавмен пишет, что опасно быть в плохих отношениях с женщиной, но ещё страшнее быть её другом, особенно если она хороша собой, ибо тогда приходится бороться с тремя противниками: дьяволом, прелестью и околдовывающими речами [41]. У самих женщин не было очень хорошего мнения о своём поле. Для Кассии, которая, однако, так хорошо отпарировала глупый комплимент Феофила [42], женщина – это бедствие, даже если она красива; но если она безобразна, это для неё худшая участь [43]. Анна Комнина сама имеет невысокое мнение о женщинах: они хороши, говорит она, как плакальщицы, из-за их лёгкости проливать слёзы, но серьёзные дела их не касаются. Они подобны продырявленным сосудам, когда речь идет о хранении секрета. Она считает свою мать и свою бабку Анну Далассину исключительными и хвалит Ирину Дуку, оказавшуюся в опасности быть захваченной турками, за то, что она не проявила никакой трусости, как обычно делают женщины [44]. Совершенно посредственная поэма, Зерцало женщин, устанавливает женскую порочность на основании Библии, светской литературы и народных пословиц [45].

Неудивительно поэтому, что образование женщин часто оставалось без внимания и почти всегда уступало мужскому. Учёных женщин, которых можно назвать в Византии, мало: Анна Комнина, самая замечательная, едва ли имеет соперниц [46]. В буржуазии образование девочек сводилось к рукоделию и чтению Священного Писания, с некоторыми начатками грамоты [47].

Дом был обычным театром деятельности женщин, и они выходили из него очень редко. Михаил из Атталии, описывая землетрясение, рассказывает как о ненормальном факте, что на улицах видели женщин, «потерявших всякую стыдливость» [48]. В своём доме Феоктиста, мать Феодора Студита, женщина суровая, скромная и сдержанная, всегда одетая в тёмные цвета, управляла твёрдой, но грубой рукой тремя сыновьями и дочерью, переделывая их воспитание, чтобы хорошо их воспитать, и учась даже ночью [49].

Если женщинам приходилось выходить из дома, они покрывали голову цветной вуалью, которая обрамляла верхнюю часть лица и спадала сзади, изгибаясь спереди [50]. Патрикий Константин, сам воспитывавший свою дочь Феофано, запрещал выпускать её без сопровождения многочисленных слуг [51]. Одним из поводов для таких выходов были, помимо богослужений, посещения общественных бань, которые были теми же, что и у мужчин, но открывались для каждого пола в разное время. Этот обычай был настолько укоренён, что купальные костюмы входили в приданое невест [52].

Далеко не ослабев, это затворничество женщин всё ещё практиковалось в последние дни Византии. Франческо Филлельфо, секретарь венецианского посольства в Константинополе в 1420 году, писал, что гречанки говорят на более чистом языке, чем их мужья, потому что они никогда не общались с иностранцами и даже со своими соотечественниками. «Они никогда не выходят, кроме как ночью и с закрытым лицом, в сопровождении слуг, когда идут в церковь или навестить самых близких родственников» [53].

Евнухи. – Наиболее характерной чертой положения женщин было использование евнухов, единственных мужчин, допущенных в гинекеи. Известна их преобладающая роль в Большом Дворце и в государстве вплоть до XII века, но гораздо менее – место, которое они занимали в частных домах [54]. Ввозимые в большом количестве с Кавказа, они стоили очень дорого, и суровые законы запрещали кастрацию детей и рабов, рождённых в Империи, но их частое обновление показывает, что эти законы очень плохо применялись [55]. Можно следовательно заключить, что евнухи должны были быть довольно многочисленны, по крайней мере в богатых семьях [56]. Общественное мнение, впрочем, было к ним неблагоприятно, и они были объектом грубоватых шуток, которые сохранили для нас народные пословицы и сатирические пьесы, как, например, «Месса Евнуха» – пародия на божественную службу, где показывают священника, выдающего свою дочь замуж за евнуха [57].

Слуги и рабы. – В зависимости от социального положения господина и помимо евнухов, домашнее хозяйство включало ещё довольно большое число слуг обоего пола, свободного или вольноотпущенного состояния, иногда настоящих паразитов, напоминающих римских клиентов, и собственно рабов. Во все эпохи проповедники: святой Иоанн Златоуст в V веке, Исидор Фессалоникийский в XIV веке, – восстают против тщеславия знатных, которым для жизни нужно столь многочисленное обслуживание или которые важно вышагивают с показной роскошью по городским улицам в сопровождении свиты льстецов и паразитов [58]. Даже столь скромное хозяйство, как у Феодора Продрома, состоявшее из двух супругов, четверых детей и старой матери, имело не менее пяти слуг и кормилицу [59].

Рабство не переставало существовать до конца средних веков, но, по сравнению с римским рабством, оно смягчилось в законах [60] и на практике. Освобождения рабов рассматривались как благое дело; Григорий Назианзин по своему завещанию освободил всех своих рабов [61]. В IX веке Феодор Студит запрещает использование рабов в монастырях [62], но не везде обстоит так же, ибо святая Феодора Фессалоникийская жертвует монастырю, куда она вступает, 100 золотых и трёх рабов [63].

Без сомнения, рабство в конце концов стало рассматриваться как ненормальное состояние, но хотя законодательство всё более облегчало освобождения, никто никогда не говорил о его уничтожении. Господин сохраняет над рабом свою абсолютную власть и может безнаказанно его наказывать. Феоктиста, о которой шла речь, хорошо обращалась со своими служанками, но не прощала им ни одной провинности и сопровождала свои внушения пощёчинами, потом, охваченная раскаянием, она на коленях просила у них прощения [64]. Не все господа имели такие же угрызения совести, как показывает история брата святой Феофано, который ударил раба с такой силой, что сам упал без чувств [65]. Далеко не исчезая, рабство на Востоке было более процветающим, чем когда-либо, в конце средних веков. В XI веке крупные землевладельцы обладали тысячами рабов и делали из них воинов [66]. Непрерывные войны питали работорговлю. Так, альмогавары, восставшие против Империи, продавали в рабство своих многочисленных греческих пленников, которых купцы из Барселоны приходили покупать в Фивах в Беотии [67]. В 1448 году, возвращаясь из Константинополя, Перо Тафур вёз с собой рабов, купленных в Каффе [68].

Дети. – Событие семейное по преимуществу, рождение ребенка, сопровождалось практиками и обычаями античного происхождения, более или менее преобразованными христианством. Существовали средства, чтобы облегчить зачатие, странные снадобья, не лишённые опасности, магические операции или филактерии [69]. Астрологи предсказывали пол ребёнка и составляли его гороскоп при рождении [70]. Повитухи, вообще без медицинских знаний, но хорошо снабжённые суеверными рецептами, председательствовали при родах [71]. Новорождённого ребёнка погружали в ванну и пеленали бинтами, как показывают «Рождества» Христа, Богородицы, Предтечи. Бинты, φασκίαι, должны были быть шерстяными, и ребёнок освобождался от них лишь через сорок или шестьдесят дней [72]. Вопрос о грудном вскармливании обсуждался в Византии, как и в других местах. Серьёзные люди, как Евстафий Фессалоникийский, жалуются, что матери отдают своих детей кормилицам, и Пселл в «Похвале своей матери» передаёт молитву, желающую новорождённому никогда не сосать другой груди, кроме материнской [73]. Использование рожка тоже не одобрялось. «Житие святого Феодора Тирона», по рукописи X века, показывает молодого вдовца, вынужденного самому воспитывать своего сына кашей из пшеницы и ячменя с добавлением воды и мёда, налитой в сосуд в форме стакана. При первых зубах он давал ему пшеничный хлеб, смачивая его губы белым вином, потом мягкие фрукты и овощи, но он не вкушал никакого мяса, пока не окреп полностью [74].

Ребёнка вели в церковь для крещения через неделю после рождения, по крайней мере с VI века, времени, когда крещение детей больше не ставилось под сомнение и даже было сделано обязательным [75]. Обряд всегда заключался в троекратном погружении, но есть доказательства, что крестили обливанием уже в VI веке и даже, возможно, ранее [76]. Прежде чем совершить крещение, священник нарекал ребёнку имя, выбранное крёстным отцом, который стоял рядом со своим крестником, с зажжённой свечой в руке. Предпочтительно выбирали имя святого или праздника (Епифаний, Пасказий), или добродетели (София, Элпис) [77], или подразумевающее божественную защиту (Феофилакт, Феодор, Феодора). Суеверие иногда вмешивалось, и прибегали к зажжённым свечам, к которым прикрепляли имена: та, что гасла последней, давала ответ оракула [78].

После окончания крещения с большой пышностью возвращались домой, иногда с зажжёнными свечами, распевая гимн: «Во Христа крестился еси» [79].

Первое воспитание. – Оно происходило для обоих полов в гинекее. Феоктиста держала там своих сыновей до семи лет и сама их обучала [80]. Мать Пселла, Феодота, поступала так же. Она запрещала служанкам рассказывать ребёнку фантастические истории, полные ужасных монстров, но сама рассказывала ему, а также его сёстрам, эпизоды из Библии, которые восхищали детей во все времена: Исаак, повинующийся своему отцу, Иаков, благословлённый Лаваном, потому что он слушался свою мать, младенец Иисус, покорный своим родителям в доме в Назарете. Пселл запоминал все эти истории и проявлял такие счастливые способности, что его отправили в школу в пять лет, и он вышел из неё в восемь, уже способный выучить наизусть «Илиаду» [81]. Более скромно, большинство детей учили басни Эзопа.

Но учёба и рассказы чередовались с игрой. По словам святого Иоанна Златоуста, мальчики играли с тележками, осликами или лошадками из глины, домиками из земли и камней. Бабки, мячи, систры, свистки, флейты, волчок также имели большой успех. Игра в пять камешков (πενταλίθα), из схолии Цеца, есть не что иное, как наши «классики». У маленьких девочек были куклы (νιννία, νύμφαι) из воска, обожжённой глины, гипса, которых они одевали с величайшей заботой [82]. В текстах никогда не упоминается о физических упражнениях или буйных играх, но наши сведения далеко не полны. Вкус византийцев к охоте и, как будет видно далее, к верховой игре, соответствующей современному поло, позволяет предположить, что, по крайней мере в высших классах, тренировка в этих упражнениях должна была быть ранней.

Похороны и культ мёртвых. – Хотя римский закон, запрещавший погребения в черте городов, был отменён только Львом VI [83], он давно уже не применялся, и желание покоиться рядом с телами святых умножило число кладбищ вокруг церквей [84].

…Похороны и культ мёртвых.

С другой стороны, погребальные обычаи, соблюдаемые с рвением во всех классах, всё ещё несли печать языческой античности. Таков был обычай плакальщиц по найму, растрёпанных женщин, которые пели или декламировали заупокойные стихи (мирологии), составленные заранее. Это театральное проявление горя происходило, вероятно, в самой церкви, и толпа иногда присоединялась к нему; затем, прежде чем гроб уносили, присутствующие, по приглашению совершающего обряд, подходили отдать усопшему последнее целование [85].

Того же происхождения можно отнести и другие обычаи [86], но самый важный, принятый Церковью, заключался в собраниях в определённые дни родных и друзей вокруг могилы усопшего, чтобы возобновить причитания и принести пожертвования, иногда пироги [87], в то время как в Сирии и Армении продолжали, несмотря на увещевания духовенства, закалывать быков и овец на могилах [88]. Пселл, возвратившись неожиданно в Константинополь, застал своих родных и друзей собравшимися таким образом на кладбище, вокруг могилы его сестры, о смерти которой он не знал [89].

В то время как на Западе эти собрания происходили на 3-й, 7-й и 40-й день после похорон, следуя обычаю, заимствованному у иудеев, на Востоке это тройное поминовение совершалось на 3-й, 9-й и 40-й день. Народ навязал Церкви церемонию 9-го дня, которая не оправдывалась никаким библейским прецедентом. Соблюдение 40-го дня, кроме того, не опиралось ни на Библию, ни даже на эллинские языческие обычаи. Опираясь на текст Веттия Валента, писавшего в Антиохии во II веке нашей эры, Франц Кюмон показал, что этот обычай восходит к астрологической религии Вавилона, числа 3, 7 и 40 будучи совершенными числами, отмечающими завершение лунного цикла [90]. Луна – владычица утробной жизни: она регулирует месячные явления здоровья женщин, председательствует при образовании тел и также при их разложении. Обычай тройной службы по усопшим засвидетельствован уже в конце IV века «Апостольскими постановлениями», составленными в Антиохии, которые рекомендуют молитвы и милостыню и допускают поминальные трапезы [91]. Экзегеты, учёные, богословы и прочие, не преминули придумать объяснения этому обычаю, не восходя к его подлинному источнику. Народ верил, что душа усопшего оставалась на земле до 3-го дня, была судима на 9-й день и представала на 40-й день перед престолом Божиим, который назначал ей местопребывание до Воскресения [92].

О трауре, кроме императорского, сведения скудны. Император носил его в белом, а его подданные – в черном; служба 40-го дня отмечала его конец, но частные лица оставляли его уже на 9-й день. Другими знаками траура были: острижение волос, сидение на земле, разрывание одежд [93].

Погребения, кладбища. – Тела усопших помещали в каменные, мраморные, порфировые саркофаги, украшенные или нет скульптурами в зависимости от их общественного положения. Самые величественные – саркофаги императоров, хранившиеся в церкви Святых Апостолов, из которых найдена целая серия [94]. Украшенные чаши с евангельскими сценами предназначались для мучеников, святых и семей высокого положения. Те, что обнаружены в Константинополе, как знаменитый фрагмент из Псамафии [95], малочисленны, тогда как Рим и Равенна дали богатые серии.

Также во все эпохи великие персоны были погребены в монументальных гробницах, помещённых в церквях, как, например, гробница великого коннетабля Михаила Торникия, современника Андроника II, в Кахрие-Джами [96]. Даже обнаруженный в Константинополе в 1914 году, в квартале Гептаскала, гипогей, аналогичный тем, что устраивались в Сирии в честь мучеников [97]. Это была ротонда, вырубленная в сланце и облицованная, диаметром 15 метров. Она была расчленена греческим крестом, который делил её на четыре помещения, прежде покрытые сводами; в столбах были вырублены ниши для размещения саркофагов, пронумерованных греческими буквами, но другие гробницы находились в ямах, и в одной из них был обнаружен монолитный саркофаг из белого мрамора, украшенный на всех четырёх сторонах. Важность этого гипогея, по-видимому, показывает, что он принадлежал монастырю [98].

Гробницы частных лиц, гораздо более скромные, были просто вырыты в земле. В 1935-1937 годах раскопки шотландского университета Сент-Эндрюс под руководством профессора Дж. Х. Бакстера на месте Большого дворца в Константинополе вскрыли рядом с бывшим Императорским монетным двором настоящее кладбище популярного характера, устроенное на этом месте рядом с церковью после того, как Комнины покинули Большой дворец [99].

Гробницы часто отмечались каменными или мраморными стелами, на которых была выгравирована надпись, выражавшая почтение живых к мёртвым. Стела, обнаруженная в Константинополе (район Топ-Хане), показывает под акротериями, соединёнными маленькой аркой, пустой медальон, который должен был содержать портрет усопшего, некоего Амахиса, апотекарного (смотрителя склада) [100] [101], фригийца по рождению, умершего в пятьдесят лет [101]. Медальон из мозаики в Стамбульском музее и эпиграмма Мануила Фила подтверждают обычай украшать гробницы портретом [102].

Надписи, вообще очень простые, часто дают лишь имя усопшего, его звание верного и пожелания блаженной жизни.

Таковы многие эпитафии V-VI веков, обнаруженные в Константинополе и в Малой Азии: «Сефнас блаженной памяти, императорский федерат, верный. – Гермиона Феодула Домн, неофитка (недавно крещёная), 20 лет и дева» (Константинополь). – «Место (θέσις) раба Божия Флоренциана и его возлюбленной супруги; они покоятся здесь» (Амасья в Понте). – «Здесь покоится раб Божий Евгенис, скончавшийся в 12-ю индикцию, 12 июня, в субботний день» (Анкира (Анкара), 12 июня 564 г.) [103].

Наряду с надписями, обнаруженными таким образом, много византийских эпитафий дошло до нас через тексты и в частности через «Палатинскую антологию», книги VII и VIII которой содержат исключительно заупокойные эпиграммы, те из книги VIII целиком, кроме одной, составленные святым Григорием Назианзином († 389), те из книги VII принадлежат Агафию Миринейскому [104]. При таком обилии эпитафий есть основания полагать, что это просто игры, салонные стихи, сочинённые в учёных кружках. Что оправдывает это мнение, так это трактуемые темы: Павел Силенциарий пишет эпитафию Гомеру (VII, 4), Агафий – куропатке, съеденной котом (VII, 204). Многие из этих маленьких произведений подражают александрийским поэтам. Наконец, посреди этого христианского общества, в эпоху, когда язычество преследовалось законами, поражает место, которое мифология занимает в этих произведениях. В них речь идёт только об Эребе, Ахероне, Миносе, Парках, обрывающих дни людей, Музах, оплакивающих молодую музыкантшу (VII, 612), а Юлиан Египтянин доходит до того, что умоляет Плутона и Персефону благосклонно принять его друзей (VII, 58).

Однако христианская вера этих авторов, увлечённых языческой мифологией, иногда проявляется неожиданным замечанием. Их эпиграммы, впрочем, перемешаны с произведениями, вдохновение которых чисто христианское: такова эпитафия Диогену, составленная его дядей и тёзкой, епископом Амиса (Самсун) «который своими молитвами доставит ему место в хоре блаженных» (VII, 613); такова эпитафия святому Иоанну Милостивому, патриарху Александрийскому (609-619) его учеником Софронием (VII, 679) [105]. Ясно, что здесь мы имеем дело с реальными эпитафиями, которые могли быть нанесены на гробницах.

Эпиграммы на мифологические темы, впрочем, не представляют ничего исключительного, если учесть образование, которое получали учёные, христиане или язычники, в государственных школах, начиная с Университета Капитолия Феодосия II. Уже давно Отцы Церкви, как святой Василий, признали необходимость для христиан изучения эллинской античности. Поэтому не будет неожиданностью встретить в эпитафиях, сочинённых Григорием Назианзином, те же мифологические реминисценции, те же аллюзии на Эреб, Аид, золотой век, Муз, что и у его преемников VI века. Он доходит до того, что предсказывает осквернителю гробницы, что он будет наказан Эриниями (VIII, 199). Для него это была просто фигура красноречия, и то же было для византийских учёных всех эпох [106].

Эти заупокойные эпиграммы святого Григория, посвящённые его родителям и друзьям, интересны и иногда трогательны, показывая нам, какими могли быть семейные чувства в этом провинциальном обществе Каппадокии. С подлинной нежностью автор говорит о своём отце, до него епископе Назианза, о своей матери, Нонне, чья жизнь и смерть были жизнью и смертью святой, о своей дружбе со святым Василием, и обо всех, кого он знал. Ненормальное число произведений, посвящённых одному и тому же лицу (52 – его матери), мешает нам поверить, что эти эпитафии могли быть выгравированы на гробницах. То же, несомненно, и с эпиграммами, в которых он порицает ритуальные агапы, совершаемые на гробницах мучеников и вырождавшиеся в оргии (VIII, 166-172), а также с теми, что касаются осквернения кладбищ, святотатства, по-видимому, очень распространённого в Каппадокии: вскрытые гробницы в поисках золота, церкви, построенные из камней гробниц. Эти инвективы могли быть нанесены на кладбищах на стелах, но не на гробницах.

4. Семейная собственность

Собственность, определённая римским правом и императорским законодательством, была экономической основой семьи. Отец не был, вообще говоря, её единственным обладателем (приданое, вдовья доля, эмансипированные дети и т.д.), но он один был правомочен составлять акты, её касающиеся: завещания, дарения, аренды, освобождения рабов и т.д. Именно по этим актам и особенно по завещаниям мы можем составить представление о семейных состояниях. К сожалению, дошедшие до нас свидетельства касаются только крупных состояний, но позволяют по крайней мере представить себе ресурсы менее состоятельных семей.

Святой Григорий Назианзин, который никогда не был женат, составил своё завещание до июля 381 года, пока в Константинополе заседал второй вселенский собор. Его имущество состояло из рабов, которых он освобождал, из земельных владений, отцовского поместья в Назианзе, скотоводческой территории, богатой стадами и кобылицами, и двух других поместий, из которых одно он уже отдал, а другое продал; из одежд из грубой шерсти, шелка, сукна, туник (стихари), плащей (паллиев), завещанных диаконам и мирянам [107]. Его движимое состояние состояло из 135 золотых солидов, распределённых между несколькими легатариями, но эта сумма представляла лишь малую его часть, как показывают ренты, завещанные его родственнице Рессине и предназначенные позволить ей жить с двумя девушками в загородном доме [108].

Преамбула новеллы Юстиниана показывает, каким могло быть в VI веке состояние члена сенаторского класса [109]. Речь идёт о завещании Иерия, vir gloriosissimus, исполнение которого вызвало трудности между наследниками. Это его четыре сына, Константин, Анфемий, Каллипий, Александр, носящие титул vir clarissimus. Старший, Константин, пользуется преимуществом и получает отцовский дом в Константинополе, другой дом в Антиохии и загородное поместье In Copariis. Трое других получают только загородные поместья, загородные виллы сельского характера, с их принадлежностями: господские дома (praetoria), хозяйственные постройки (aedes), лавки и мастерские (officinae), сады, цистерна, манеж (hippodromus). Им запрещено отчуждать эти поместья, которые они должны передать своему потомству, и если один из них умрёт без детей, его доля перейдёт к его братьям. Кроме того, кодициллом, Иерий постановляет, что поместье Копария, завещанное Константину, перейдёт к сыну последнего, Иерия, который будет эмансипирован после смерти завещателя. В этих распоряжениях можно видеть желание обеспечить семье постоянные и неотчуждаемые блага.

В VIII веке богатой семьёй была семья Феофана Исповедника. Его родители, Исаак и Феодота, владели островом в Эгейском море с многочисленными крепостными. Ему было три года, когда умер его отец, который был назначен стратигом фемы Эгейского моря. В десять лет, следуя практике, отмеченной выше, он был обручён с богатой наследницей, Мегало, на которой женился, достигнув восемнадцати лет, чтобы повиноваться своей матери. Но оба супруга поступили каждый в монастырь, и Феофан удалился в монастырь Полихнион, который входил в его наследство, потом основал другой в Калониме, на земле, которая также принадлежала его отцу. Мы имеем здесь пример семейного состояния, основанного частично на секуляризации монастырей в виде харистикиев [110].

Другие семейные состояния, особенно после возрождения морской торговли в X и XI веках, были обязаны спекуляциям.

Такова была судьба Михаила из Атталии, который сам рассказал свою собственную историю в «Диатаксисе» (завещательном распоряжении), которое он составил для своих благотворительных учреждений [111]. Он родился в Атталии в первой четверти XI века от родителей довольно скромного положения. Позже он должен был отказаться от своей доли наследства в пользу своих братьев и сестёр и даже давать им помощь. Около 1034 года он приехал завершить своё образование в Константинополь.

Он был женат дважды, и одна из его жён принесла ему имущество в Родосто; кажется, у него был только один сын, Феодор, который был императорским нотарием. Став известным юристом и дельцом, он нажил состояние финансовыми операциями и стал таким образом независимым. Его имущество состояло главным образом из многочисленных доходных домов. Он построил несколько, приносивших ему большие доходы, на земле, унаследованной от его супруги, в Родосто, которое было разорено землетрясениями и вражескими набегами. Этот квартал, расположенный к западу от города, был рядом с очень процветающим портом, посещаемым венецианцами. Будучи в милости при Михаиле VII, анфипат и судья Дрома, он получил в 1074 году полное освобождение от налогов для своих владений, расположенных в Родосто и окрестностях [112].

Более скромное состояние, но предполагавшее довольно большую обеспеченность, было у Феодора Карабаса, вероятно, женатого священника, чьё завещание, составленное в 1314 году в присутствии восемнадцати священников местности, где он жил, и двух монахов монастыря Перивлепт, сохранилось [113].

Будучи женатым дважды, он отдал детям от первого брака приданое их матери и разделил своё имущество между второй женой, детьми и несколькими приёмными сыновьями. Его состояние состояло из шести одно- или двухэтажных домов по соседству с монастырём Перивлепт, находившихся в совместном владении с его племянником Иоанном Атталиотом, а также других жилищ, среди которых одно – с двором, где находились колодец и водоём, два других – с общим двором, и ещё одно – одноэтажное с купольной крышей и колоннами. Кроме того, ему принадлежали виноградники, стада рогатого скота и овец, вино в его погребах, пшеница и просо в его амбарах, повозка (κουβαλητήριον), осёл, вёдра для черпания воды из колодца, котлы, сундуки для шерстяной одежды, четыре шёлковых покрывала, два нагрудных реликвария из серебра, позолоченный серебряный пояс стоимостью 8 номисм, два золотых кольца и два серебряных, сумма в 52 дуката и, наконец, залоговые обязательства на сумму 17 номисм под два дома.

Если, как предполагалось, это завещание деревенского священника, оно свидетельствует о настоящей зажиточности. Без сомнения, эти многочисленные дома должны были быть загородными жилищами, а повозка – телегой, необходимой для ведения сельского хозяйства. Однако здесь присутствует и господский дом, украшенный колоннами и увенчанный куполом. Обстановка скромная, и никакие книги не упоминаются. Примечательно, что денежная сумма указана в венецианских дукатах, которые в то время ценились выше, в ущерб имперской монете.

Эти немногие свидетельства о семейной собственности показывают, что зажиточные городские сословия охотно приобретали загородные поместья, которые обеспечивали их припасами. С другой стороны, можно видеть, что доходные дома были многочисленны в городах уже в XI веке, что позволяет предположить, что мелкая буржуазия и бедные классы проживали в квартирах, которые сдавали им владельцы, и часто – спекулянты.

Глава II. Материальная жизнь.

После того как мы описали семейную жизнь, отношения между её членами, обычаи, соблюдаемые для празднования событий, отмечавших её существование, необходимо собрать свидетельства, которые информируют нас о первостепенных потребностях этих маленьких обществ: жилище, костюме, пище, с более или менее выраженными элементами роскоши в зависимости от социальных условий.

1. Жилище

Хорошо сохранившиеся дома базальтового региона Центральной Сирии, оставленные их жителями перед арабским нашествием и окончательно заброшенные, остались нетронутыми, и большинство из них датировано по эре Селевкидов греческими надписями. Построенные из великолепной кладки с чистыми швами, с галереями, крытыми балконами, террасами, подземными кухнями, просторными конюшнями, они свидетельствуют о широкой и богатой жизни, но с их толстыми стенами, прорезанными редкими окнами на улицу, они не могут дать нам точного представления о византийском жилище [114]. Вся жизнь дома сосредоточена вокруг внутреннего двора, который обрамлён квартирами в несколько этажей. Единственная дверь на улицу предваряется небольшим крыльцом, с одной стороны ограниченным башней, которая служит жилищем для привратника, с другой – помещением, предназначенным для гостей [115]. Это почти расположение монастыря. На улицах с портиками, распространённых в Сирии [116], дома не составляли единого целого с галереями.

Совсем другими являются византийские дома, которые мы знаем по изображённым памятникам, таким как бордюр мозаики Якто, обнаруженной в 1932 году и изображающей здания и частные дома Антиохии V века [117]. Вместо того чтобы быть изолированными от улицы, они прорезаны окнами, длинными прямоугольными проёмами, иногда даже сквозной галереей, которая напоминает устройство дома в Серджилле (Центральная Сирия). Каждый дом носит имя своего основателя. Тот, что назван ΤΟ Λεοντίου, дом Леона, имеет зелёный фасад, прорезанный двумя прямоугольными дверями: он покрыт двускатной крышей из красной черепицы и украшен колоннами, несущими архитрав. Дом Ардабура более значительный: это здание из красного кирпича с окном с решётками того же цвета. Двускатная крыша заканчивается подобием пирамиды. С левой стороны находился длинный зал, скрытый более мелким строением, и видны два купола. Ардабур проживал в Антиохии как magister militum per Orientem (450-457). Он владел домом под Константинополем, на мысе Состене, приобретённым у Иериуса, завещание которого мы упоминали [118].

У подножия холма близ Антиохии, покрытого террасными культурами, посреди свежего пейзажа с горизонтом гор, раскопки обнаружили руины роскошной виллы III века, перестроенной двести лет спустя. Её просторные залы и двор с экседрами были вымощены прекрасными мозаиками, несколько из которых – на золотом фоне [119]. Это был настоящий дворец восточного типа, состоящий из двух частей, разделённых центральным коридором, с одной стороны – личные апартаменты, с другой – большие приемные залы.

Все эти богатые жилища не могут дать нам представления о жилище средних классов. В больших городах возводились дома в пять этажей (исключительно в семь и девять) уже с V века. Эти этажи сдавались внаём небогатым людям, и часто между жильцами возникали трудности. Цец жалуется на соседей, которые из-за прорыва труб сливали хозяйственные воды по лестнице [120].

Примерно с IX века дом зажиточной буржуазии, в два или три этажа, строится либо из чередующейся кладки кирпича и бута, либо из камня, покрытого штукатуркой, часто полихромной, как это видно на мозаике Якто; мрамор используется только во дворцах. Главный фасад, выходящий иногда на улицу с портиками, может быть украшен у основания крыши и на выступающих карнизах, разделяющих этажи; нависающие балконы позволяют смотреть на улицу [121]. Окна прямоугольные или арочные, снабжены маленькими стеклянными квадратами, вставленными в гипсовые рамы; они обычно забраны решётками. Крыши плоские или двускатные. Оба вида покрытия смешиваются в изображениях городов на мозаиках или росписях рукописей [122], и, как в Сирии, купола венчают важные дома.

Входная дверь, полной арки или прямоугольная, часто состояла из железных створок, обитых гвоздями с крупными шляпками. На фасадах богатых домов также можно было видеть внешние каменные или мраморные лестницы, которые вели к двери в виде люка, открывающейся снизу [123]. Видно, что, несмотря на необходимые предосторожности, византийский дом больше не был изолирован и в стороне от жизни города, но имел, как и западные дома в XII веке, широкие проёмы во внешний мир. Об этом свидетельствуют правила застройки, запрещающие захват общественной дороги [124].

Внутри помещения располагались на различных этажах вокруг большого зала, триклиния, расположенного на первом этаже или на втором, но высота которого была равна высоте самого здания. Это была приёмная, предназначенная для мужчин. Гинекей находился на одном из верхних этажей. Колонны поддерживали этажи и крыши; они были из мрамора или дерева, в зависимости от достатка жителей. Кроме того, придавалось большое значение украшению: пол, вымощенный мрамором или мозаикой, стены, облицованные мрамором или украшенные светскими или священными росписями, кедровые потолки и т.д. Комнаты иногда разделялись только деревянными перегородками [125]. В народных домах они перекрывались деревянными конструкциями, балки которых связывались тростником. Современник Евстафия Фессалоникийского, Педиадита, описывает печальное состояние хижин крестьян Корфу, крыша которых сделана из тростника, связанного парами с помощью трав. Пол этих бедных домов был из утрамбованной земли, усыпанной ракушками, а в домах среднего достатка – из дерева или кирпича [126].

Во многих домах, как и в монастырях, существовала комната, предназначенная для отопления (μαγειρείον), помимо кухни, где очаг, расположенный очень низко, топился дровами. Иногда имелась печь для выпечки хлеба. Дым выходил через квадратные трубы [127]. Наличие уборных во всех домах засвидетельствовано законами и многочисленными писателями [128].

Наконец, дом был окружён хозяйственными постройками, которые показывают практический дух жителей, заботящихся о своих удобствах и располагающих многочисленной прислугой. Это был, прежде всего, двор, который выходил на улицу и сообщался другой дверью с вестибюлем: он был достаточно просторным, чтобы в нём можно было заниматься верховой ездой. Посередине находился колодец или цистерна. Затем следовал сад, в котором иногда находились частные бани. Конюшни и даже хлева имелись в самых бедных домах [129].

Благочестие жителей проявлялось в многочисленных изображениях креста на стенах, на дверях и даже на крышах, но соборам пришлось запретить изображать его на полу [130]. Благочестивые надписи находились на стенах вестибюля [131]. Несколько важных жилищ имели частную часовню [132], и самые скромные семьи имели свой иконостас, молельню, где были развешаны святые образы [133].

Все сведения, данные писателями, подтверждаются устройством старых домов, части или руины которых ещё сохранились. Так, господский дом в Мелнике (Македония), который датируют X веком, построен из чередующейся кладки, бута и кирпича, образующих геометрические фигуры. Он ограничен квадратной башней, приспособленной для обороны. Внутри большой зал занимает всю высоту здания, и вокруг него расположены два этажа боковых комнат. Окна – в виде полной арки, и видны остатки каменной лестницы [134].

В Мистре руины дворца, обитаемого деспотами, показывают на втором этаже зал, занимающий всю длину здания, с высотой, вдвое большей, чем на первом этаже; посередине устроена апсида для трона; стены из каменной кладки покрыты штукатуркой; фасад был украшен балконами, а окна были в виде полной арки [135]. Другие дома, существовавшие до турецкого завоевания, были найдены более или менее перестроенными, в Константинополе (дом близ Кум-Капу с крытым балконом и сводчатыми залами на всех этажах, дома в Фанаре, один из которых был занят венецианским балли) [136], и в Трапезунде (довольно схожий с мельникским, с четырёхскатной крышей и большим залом, впоследствии разделённым на две комнаты) [137]. Дворец высокого сановника описан нам его основателем, Феодором Метохитом, великим логофетом Андроника II. Этот чудесный дворец, который включал часовню и был окружён восхитительными садами с бьющими водами, проведёнными с большими затратами из огромных резервуаров, находился в центре великолепного и обильного поместья. Но Феодор, скомпрометированный в войне между Андроником II и Андроником III, увидел свой дворец разрушенным по приказу победителя в 1328 году [138].

2. Мебель

Мебель, которая наполняла апартаменты, известна нам главным образом по изображениям, часто трудным для датировки, ибо та или иная картина XI или XII века, воспроизводящая интерьер, может быть копией древнего оригинала. Более того, в изобразительных искусствах эпохи Палеологов отмечается систематическое введение античных архитектур и аксессуаров.

Прекрасная работа генерала де Бейли «Византийское жилище» представляет целый репертуар рисунков мебели, сидений, столов, шкафов, различных предметов, извлечённых из мозаик или росписей рукописей всех эпох [139]; на них можно ссылаться лишь с осторожностью и по возможности проверять их свидетельства данными писателей или дошедшими до нас предметами.

Очень красивая настенная мозаика церкви в Дафни (конец XI века), сюжет которой – Рождество Богородицы, изображает роскошный интерьер аристократического дома [140]. На ней видна кровать, покрытая богатым занавесом с историями. Роженица наполовину укутана в вышитое покрывало. Служанка размахивает над её головой веером из перьев [141], и две её подруги, великолепно одетые, приносят яства в чашах. Акушерка, с полотенцем на руке, льёт воду из кувшина в медный таз, где погружён только что родившийся ребёнок.

В некоторых описаниях речь идёт о встроенных шкафах, выдолбленных в стенах, τοιχαρμάρια, и их примеры найдены в домах Хаурана и в Константинополе, во дворце Текфур-Сарай, в виде ниш [142].

Переносные шкафы, судя по воспроизведениям, по-видимому, использовались только как библиотеки. Они были снабжены полками, на которых книги располагались плашмя, имели две двери с замком и увенчивались фронтоном [143].

Как и на Западе, для хранения одежды и драгоценных предметов использовались в основном сундуки. На Выставке византийского искусства 1931 года можно было видеть панель сундука из Каира (VI-VII века) [144]. Он сделан из деревянных пластин, вставленных в раму, одни гладкие, другие украшенные резными орнаментами: животные, бегущие среди завитков, волнистый стебель, обрамлённый четырьмя львами, плетёнки и т.д. Меньший сундук из собора в Террачине замечателен своим зооморфным украшением, реальными и фантастическими животными, сценами охот под арками в виде полной арки, опирающимися на колонны со спиральными стволами с капителями и базами. Этот совершенно восточный декор указывает на импортированный предмет, но дата его неопределенна [145].

Известны главным образом ларцы, предназначенные для хранения украшений или предметов малых размеров, как расписной деревянный ларец из коллекции Волконского (XIII в.) [146], как значительная серия изящных ларцов из слоновой кости, где в рамках из розеток, иногда из монет, появляются мифологические темы, эпизоды из жизни Адама и Евы, жанровые сюжеты, охотники, бестиарии и т.д. Все эти изящные произведения X и XI веков, естественно, находились только в аристократических домах и в конце концов обогащали сокровищницы церквей [147].

Нам лучше известна основная мебель, и прежде всего столы, которые служили для трапез, круглые, квадратные или прямоугольные. Круглая форма казалась более торжественной: такой была императорский стол на пирах Трибунала Девятнадцати лож [148]. Наряду с деревянными столами были и другие, из драгоценных материалов, не только в Священном дворце, но и в жилищах богачей [149]. В семье великого пафлагонского землевладельца, каким был святой Филарет, хранился круглый стол, античный, инкрустированный слоновой костью, золотом и серебром, такой большой, что вокруг него могли сидеть тридцать шесть гостей [150]. Но квадратный или прямоугольный стол, принятый византийской Церковью как литургический алтарь, по-видимому, был в широком употреблении [151], то на четырёх ножках, простых или соединённых перекладинами, то поддерживаемый аркатурами.

Сидения варьировались от кресла со спинкой, настоящего кресла (cathedra) [152], используемого для еды за столом, до скамеек и простых табуретов, которые, должно быть, были наиболее употребительными. Существовали также низкие сидения без спинки, поддерживаемые шестью квадратными ножками, соединенными арками

[153].

Кровати, как показала нам упомянутая выше мозаика Дафни, поддерживались на четырех ножках и были слегка приподняты в изголовье; другие, которые кажутся высокими и до которых добираются с помощью скамеечки, увенчаны в изголовье и в ногах панелями разной высоты; другие совершенно плоские. Довольно широкие ножки могут быть только деревянными и обычно очень украшены. Кровати бедняков были простыми носилками, представление о которых могут дать изображения чуда Паралитика [154].

Домашнее освещение обеспечивалось либо масляными лампами, κανδΟλα, λύχνιον, либо свечами и факелами (κερίων) [155]. Крупные музеи possess бесчисленные лампы из красной неглазурованной обожженной глины, которые датируются VI и VII веками и происходят из Сирии, Палестины, Египта и Африки. Они отмечены тиснеными медальонами с разнообразными надписями и украшениями. Лампа, обнаруженная в Бейруте, украшена павлинами, обращенными друг к другу по обе стороны от ассирийского древа жизни [156]. Они часто несут благочестивые надписи: «Свет Христов сияет для всех [157]». Некоторые лампы имели круглый резервуар, без ручек, с сильно выступающим носиком, украшенным волютами. Та же лампа встречается с ручкой в форме кольца. Другие имели почти овальный резервуар и, вместо ручки, сплошную рукоять. Самые древние имели на вогнутой части диска только одно отверстие для аэрации, которое служило для вливания масла и введения бронзовой, костяной или ivory иглы, которой поднимали фитиль [158].

Державшиеся в руке или подвешиваемые, эти лампы могли с помощью основания крепиться к канделябру на трех ножках [159] или к круглой бронзовой люстре в форме диска с пробитыми отверстиями (поликандилон), поддерживаемой цепочками. Эти люстры, без сомнения, служили для освещения церквей, и их иногда изготовляли из золота и серебра, но скромные размеры некоторых из тех, что имеются в музеях, позволяют предположить, что их находили и в частных домах [160].

Канделябры, обычно на трех ножках, и иногда украшенные эмалями, могли быть частью обстановки богатых домов, но их видели главным образом в церквях, хотя никакой гражданский или религиозный закон не запрещал частным лицам использовать свечи, как и простые факелы, для светских нужд. Кстати, видно, что канделябр фигурировал в багаже василевса, отправлявшегося на войну [161]. Также использовались факелы, например, у Феодора Продрома [162].

В мебель также следует включать все предметы, кухонную утварь, туалетные принадлежности, необходимые для повседневной жизни семьи. В поэме, обращенной к своему благодетелю севастократору [163], Феодор Продром перечисляет все расходы, необходимые для починки его инструментов и кухонной утвари, которые он не может нести. Ему постоянно приходится отдавать деньги за котелок (κουκοΠμιν, чайник), за сито для просеивания пшеницы или муки, за факел, за щипцы для снятия нагара (были известны и труты с огнивом) [164], не говоря уже о запасах топлива и съестных припасов, необходимых в хозяйстве. К этому перечислению можно добавить туалетные принадлежности (была обнаружена золотая ушная палочка X века с надписью, выражающей пожелания ее владельцу) [165], ажурные бронзовые курильницы для благовоний из Египта [166], весы и гири [167], часы (песочные или водяные) [168]. Текст из «Книги церемоний», перечисляющий предметы, которые брал с собой василевс в поход, показывает, что стульчаки не были неизвестны [169].

3. Костюм

Мы видели на примере нескольких завещаний, что одежда была достаточно прочной, чтобы передаваться из поколения в поколение: ее рассматривали как капитал, который учитывался при оценке состояния.

Формы античного костюма сохранялись долгое время, но были преобразованы использованием шелковых тканей, чьи ломкие складки уже не имели гибкости сукна или льна. Плащи, такие как хламида, иногда затканная золотом, больше не драпировались, а падали жестко. Отсюда проистекала благопристойность, чуждая языческой античности: одежда больше не обрисовывает форму тела, становится все длиннее и почти одинакова для обоих полов. Появляются варварские моды, в частности, использование мехов, тщетно запрещенное законом Гонория [170].

Ранний период. – В V и VI веках основной одеждой по-прежнему остается туника из сукна или льна (стихарион), единственная одежда рабочих за работой, как показывает мозаика Якто [171], где ремесленники носят ее короткой, подобранной на бедрах поясом и застегнутой только на левом плече; дальше чернорабочий не имеет другой одежды, кроме набедренной повязки, своего рода очень облегающих кальсон.

Туники зажиточных классов часто были из шелка и разноцветные: на мозаике Якто видна одна без рукавов, указывающая на скромное положение, другие – с рукавами, украшенные вертикальными или горизонтальными полосами (клавы) [172]. Согласно восточной моде, роскошные туники украшались золотыми полосами, пришитыми или вплетенными в ткань (парагавдии). Это название было дано самой тунике, использование которой закон Валента зарезервировал за определенными сановниками и их женами (369 г.) [173], и ее видно все еще надетой в X веке на остиариях (придворных привратниках) во дворцовых церемониях [174].

Поверх туник набрасывались плащи различной формы. Один персонаж мозаики Якто носит просторный красный плащ (лацерну) поверх своей белой туники с горизонтальными полосами [175]. Камас (κάμασος), который Григорий Назианзин завещает диакону, был большим плащом, пушистым внутри и с длинным ворсом снаружи [176]. Некоторые плащи (pallia sigilliona) были украшены вышитыми или ткаными фигурами, сюжеты которых заимствованы из Писания, как тога сенатора VI века, в которую был вплетен весь цикл жизни Христа [177].

Древнего происхождения плащ-планета, просторное круглое покрывало, прорезанное в центре отверстием для головы, тогда как края поднимались руками. Он римского происхождения, упоминается Плинием Старшим и Варроном и обозначается различными названиями: paenula, casula, infula, planeta, phenolion. Прежде чем стать церковной далматикой, он был гражданской одеждой, одеждой для дождя или путешествий, иногда снабженной капюшоном. Его носили простолюдины и даже, согласно Прокопию, рабы [178]. Это одежда персонажей, изображенных на мозаиках Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне в цикле Общественного служения и Чудес Христа.

Женский костюм состоит из длинной до пят туники с рукавами, часто вышитыми, поверх которой иногда набрасывается покрывало (палла). На мозаике Якто это покрывало красное и накинуто на белый головной убор. Другая женщина носит длинное желтое платье с низким поясом и красноватое покрывало, ниспадающее складками на правое плечо. Она держит за руку ребенка, одетого в тунику с рукавами, облегающую талию и украшенную клавами, подобно туникам Антинои [179].

Великолепные мозаики Равенны показывают, каким был придворный костюм во времена Юстиниана и Феодоры. В Сант-Аполлинаре-Нуово мученики, шествующие процессией к Богородице, носят длинные белые туники, украшенные двумя рядами лиственного орнамента и, между ними, широкой полосой пурпура и золота с разнообразными узорами, и плащ, затканный золотом, с короткими рукавами, драпированный наискось, чтобы была видна туника, и окаймленный жемчугом, разделенным изумрудами. Жемчуг и драгоценные камни щедро рассыпаны на поясе, охватывающем талию, на широком воротнике, окаймляющем платье у основания шеи, на повязке, удерживающей волосы, поднятые на макушке, откуда спускается воздушное покрывало, ниспадающее на плечи [180]. В Сан-Витале служанки Феодоры носят столь же богатый и довольно схожий костюм, но туники и плащи, расположенные как в Сант-Аполлинаре, самых разнообразных и насыщенных цветов. Геометрические мотивы, звезды, цветочки, которые их украшают, различаются для каждой из них и напоминают украшение коптских тканей [181].

Преобразование костюма. – При контакте с варварскими народами и восточными народами, в VII веке появляются новые моды. Одеждам, которые еще были классического покроя, широким и длинным, более или менее драпированным, на смену приходят узкие, облегающие тело одеяния. Наиболее характерным является скарамангий, камзол, снабженный воротником и застегивающийся на груди и под талией, но разрезной сзади с полами, спускающимися до колен.

Скарамангий на самом деле является одеждой для верховой езды, которая происходит из страны кочевых всадников, азиатских степей. Его уже можно увидеть изображенным на рисунке, обнаруженном в Дура-Европос, и на двух росписях храма пальмирских богов (III век) [182]. Он был принят сасанидской кавалерией, и именно в ходе войн с Персией он был импортирован в Византию. Он представлен на предметах, происходящих с Алтая (золотая статуэтка всадника, бывший Музей Эрмитажа), иногда из шелка, подбитый внутри соболем, и на китайских тканях [183]. В X веке скарамангий носят дворцовые сановники и сам император, особенно когда он едет верхом [184]; тогда его окрашивают в самые нежные оттенки и часто украшают золотом, и в конце концов его принимают во всех церемониях и до конца Империи [185].

Народный костюм претерпел то же преобразование, то же сужение. Туника, некогда широкая, становится узким одеянием с облегающими рукавами. Пословица гласит, что бедность показывает τὰ μοναπλά [186]. Этот термин monaplon обозначал бы легкую и неплотную ткань. Облегающие штаны покрывали колено или даже всю ногу, и, начиная с V века, античные сандалии были оставлены в пользу восточной обуви или полусапожек [187]. Рабочие также носили короткий плащ, гиматий, гипокамис [188].

Костюмы высших классов состояли из туник, которые enveloped все тело, и верхней одежды, которая спускалась до пят. Между одеждой обоих полов почти не было разницы. Лиутпранд замечает, что в отличие от франков, греки носят длинные плащи с длинными рукавами, с длинными волосами, которые подчеркивают женственный характер этого костюма [189]. Когда в X веке василевс отправлялся в поход, он брал с собой парадные одежды, предназначенные для раздачи: скарамангии различных цветов, украшенные декоративными мотивами, вплетенными в ткань и заимствованными из фауны (павлины, орлы, львы) (этим одеждам давали название сюжета, который их украшал), и, наконец, коловии, домашние одежды нескольких оттенков [190].

Если элементы костюма оставались теми же, моды, тем не менее, менялись на протяжении веков.

Жертвователь Евангелия, чиновник фемы времен Василия II, протоспафарий Иоанн, армянского происхождения, изобразил себя одетым в лазурную тунику, спускающуюся до колен, с длинными и узкими рукавами; поверх – тяжелый пурпурный плащ с золотым галуном, с широкими рукавами, и с разрезом внизу для облегчения ходьбы; наконец, торс был охвачен чем-то вроде жилета, вышитого золотом, с очень короткими и собранными в сборку, как оборки, рукавами, похожего на золотую кирасу, но Адонц, опубликовавший этот портрет, видит в нем верхнюю часть плаща [191].

При Комнинах одежда достигла такой роскоши, которая поражала путешественников, как Вениамина Тудельского [192]. Французский хронист Одон Дейльский, видевший послов, отправленных Мануилом Комнином к королю Людовику VII в Регенсбург, пишет, что они были одеты в богатые шелковые одежды, короткие, хорошо облегающие, с узкими рукавами, «что делает их ловкими и раскованными, как атлеты» [193]. Речь идет о новой моде. Этот короткий наряд похож на тот, что носил Андроник Комнин в 1182 году: фиолетовое платье из иберийского полотна, открытое спереди и доходящее до колен, закрывающее руки только до локтей [194]. Термин ῥούχος (rouchos), которым Никита обозначает эту одежду, происходил бы от германского слова rock, что указывало бы на западную одежду, аналогичную блияру [195].

Эта мода должна была быть преходящей, и в эпоху Палеологов одежда снова стала длинной и все более приближалась к восточным образцам: золотая туника и просторный зеленый плащ, усыпанный пурпурными цветочками (Феодор Метохит на мозаичном тимпане Кахрие-Джами, ок. 1300) [196]; длинный кафтан темного бронзово-зеленого цвета, украшенный медальонами, обрамляющими грифонов, стоящих спиной друг к другу, и облегающий талию (мегадука Апокавк, 1341-1345, на фронтисписе манускрипта Гиппократа) [197].

Согласно Никифору Григоре, эдикты Андроника II, регламентирующие костюм и прическу знати, были забыты при его преемнике (1328-1341), и щеголи приняли иностранные костюмы: вскоре можно было видеть только одежды и шапки по-болгарски, по-трибальски (сербски), по-сирийски, по-итальянски [198]. Таков был скараникион, одежда нескольких цветов, разделенных полосами, на белом фоне, считавшаяся персидского происхождения [199].

Головные уборы. – Головные уборы, мало употреблявшиеся в классической античности, кроме как в путешествиях, напротив, были в обычном употреблении на Востоке, откуда мода пришла в Византию. В конце X века протоспафарий Иоанн носил на своих длинных белокурых волосах мягкую шапочку, светло-голубую, закрепленную лентой, перекрещенной спереди [200]. Михаил VI (1046-1057) ввел для всех своих подданных ношение льняной шапочки, окрашенной в красный цвет, которую он носил в молодости [201]. Головной убор входил в число инсигний сановников и, следовательно, строго регламентировался. Те, кто окружает Никифора Вотаниата на фронтисписе манускрипта (1078-1081), носят красные или белые шапочки, которые скрывают их лоб и снабжены кистями [202].

Глава псевдо-Кодина описывает головные уборы сановников: ткань, форма, цвет, размеры, вышивки, украшения жемчугом или драгоценными камнями – все там тщательно регламентировано [203]. В XIV веке некоторые из этих головных уборов достигали экстравагантных размеров, как у Феодора Метохита в Кахрие-Джами: это нечто вроде высокой шапочки из белого шелка, с красными полосами, все более широкой в верхней части [204]. Туфа была тиарой, увенчанной высоким султаном из перьев, ниспадающих вокруг головы; Юстиниан носил ее на своей статуе на Форуме Августиона [205]. Скиадий был шапочкой, общей для мирян и духовенства [206]. Калиптра, в форме пирамиды, была заимствована у турок, но узурпатор Андроник Комнин уже носил ее [207]. Камелавкий был высокой конической шапкой, разделенной на сектора, соединенные на вершине крупной пуговицей, с широкими полями сзади и на лбу, где она образовывала длинный козырек. Это шляпа, которую носит Иоанн VIII Палеолог (1425-1448) на своем бюсте в Ватикане, на медали Пизанелло и на рельефе дверей Сан-Пьетро в Риме. В церкви Пантанассы в Мистре один персонаж носит ту же шляпу, которая является гражданским головным убором без официального характера и чье происхождение кажется очень древним; ее сравнивали с фетровыми шляпами с полями, загнутыми сзади и с остроконечным верхом спереди [208], в моде во Франции в XV веке; сходство действительно определенное, и это было бы французским заимствованием, вероятно, через посредство франкской Мореи [209].

Волосы и борода. – В ранний период высшие классы, следуя обычаю римлян, брили бороду и носили короткие волосы. Только философы сохраняли свою бороду, и известно, какие насмешки вызывала борода императора Юлиана. При Юстиниане венецианцы вызвали скандал, нося бороду и усы, отпуская волосы сзади и подстригая их на лбу по моде гуннов [210]. Первым императором, который носил бороду, что принесло ему прозвище Погонат, был Константин IV (668-685), хотя на мозаике в Равенне он изображен полностью бритым [211].

Государственные власти, Церковь так же, как и Государство, придавали этому вопросу большое значение [212]. Соборы выступали против мужчин, которые носили волосы заплетенными в косу, как женщины, или локоны (полученные с помощью щипцов), спадающие до пояса [213]. Другие красили бороду и волосы в черный цвет с помощью вороньих яиц [214]. Константин V приказал бы своим подданным брить бороду [215] [216], а Феофил, который был лысым, принял бы ту же меру относительно ношения волос, но, как показал Бьюри, это было бы военным регламентом [216]. Как бы то ни было, вопрос о бороде занимал место среди претензий, которые привели к расколу между константинопольскими патриархами и Римской церковью [217]. Для греков борода была знаком достоинства, которое отделяло мужчину от евнуха [218]. Преступникам брили волосы и бороду [219], и в любопытной беседе, которую Перо Тафур, по возвращении с Востока, имел в Ферраре с Иоанном VIII (конец 1437 года), василевс упрекнул испанца за то, что тот сбрил бороду, которую отпустил во время своего путешествия, сказав ему, что она для мужчины – знак достоинства и чести [219] [220].

Женский костюм. – С раннего периода женский костюм меньше изменился, чем мужской, хотя он и не имеет той же ширины и меньше подчеркивает формы тела. Изображенные памятники редки, ибо известны почти только портреты императриц и принцесс в их официальных костюмах. Два основных элемента – это всегда туника (стихарион) с более или менее богатой каймой и плащ (гиматий) переменной формы: то квадратное или прямоугольное полотнище, то сегмент круга (пенула), верхний край которого помещали на плечо, позволяя ему ниспадать спереди. Если ткани было достаточно, перекидывали край с левого плеча на правое и наоборот, верхний край покрывал голову. Это расположение стало признаком благонравной женщины и использовалось для изображения Богородицы. Другой вид плаща, похожий на мужскую хламиду, застегивался на одном плече фибулой [221].

На короне, посланной Константином Мономахом венгерскому королю, изображены две Добродетели, Смирение и Истина, а также две танцовщицы в движении, размахивающие шарфом над головой. Эти четыре фигуры носят одинаковый костюм: короткий плащ, облегающий талию, перехваченный украшенным самоцветами поясом, и длинная юбка, спадающая до пят. Камзол танцовщиц короче, а их юбка более широкая, но элементы костюма те же, цвета столь же переливчатые, украшения столь же богатые [222].

Вся эта одежда была из шелка, несколько разновидностей которого были известны, но щеголихи использовали также лен, поступавший из Египта, Понта и Македонии. Предпочитали тонкие ткани, так называемые воздушные ткани, ἀνεμίτσια, несмотря на упреки проповедников против непристойности слишком прозрачных костюмов [223].

Женские прически. – Во все времена также сложные прически гречанок безуспешно порицались с церковной кафедры [224]. Дамы Антинои уплощали волосы на макушке и отпускали их с каждой стороны огромными пучками [225]. В V и VI веках в высших классах преобладала прическа с валиком на лбу, удерживаемая шнурками из жемчуга; в ней без особых доказательств видели парик [226]. Однако во все эпохи использование париков не было редкостью у обоих полов [227]. Точно так же женщины во все времена любили завитые волосы на лбу и локоны, спадающие гроздьями на виски, разделяя их пробором посередине [228]. Волосы иногда заключались в сетку, сделанную из золотых и серебряных шнурков, или удерживались на затылке широкими гребнями из слоновой кости и черепахи или льняной повязкой [229]. Жена Филарета (VIII век) носила на голове факиолион, нечто вроде тюрбана [230]. Наконец, какой бы ни была прическа, благонравная женщина вне своего дома должна была всегда покрывать голову покрывалом [231].

Использование благовоний, изготовление которых было любимым занятием императрицы Зои [232], и использование румян были обязательным дополнением женского туалета. В моде были тонкие брови, подкрашенные в черный цвет, и сопровождающие черные глаза, увеличенные с помощью сурьмы, получаемой путем неполного обугливания различных сочных растений [233]. В XV веке Иоанн Евгеник, номофилакс Фессалоникийский, тщетно обращал яростную обличительную речь к женщинам, которые подкрашивали в красный цвет свои губы и щеки, а в черный – брови и веки; он показывал, как они тщательно запирались, чтобы никто не потревожил их во время этой операции [234].

Украшения и драгоценности. – Драгоценности, жемчуг, драгоценные камни были гораздо более распространены в византийском обществе, чем на Западе. Чтобы предотвратить утечку имперской монеты в Индию, Лев I издал закон против роскоши, который показывает, что частные лица украшали жемчугом, изумрудами и аметистами уздечки, седла и даже удила своих лошадей, свои портупеи, фибулы, которые застегивали их хламиды [235].

Изображенные памятники показывают, что оба пола в равной степени стремились к драгоценностям, которые к тому же ценились больше за свой художественный характер, чем за обилие драгоценных материалов: золото в тонких листах, крошечный жемчуг, малоценные камни [236]. Государственные или частные коллекции содержат многочисленные экземпляры драгоценностей, которые согласуются с теми, что на костюмах, представленных на памятниках. Таковы драгоценности из клада Мерсина (Малая Азия) (ожерелья из медальонов с подвесками, серьги в форме груш, украшенные филигранью с различными животными, обнаруженные в большом количестве в других центрах (бывший Музей Эрмитажа). Клад из Керинии (Кипр, коллекция Моргана) содержал золотой пояс, состоящий из 16 медальонов, самые большие из которых изображают императора на квадриге (с именем Маврикия и Тиберия, 582-602), золотые браслеты, украшенные виноградными лозами, ожерелья из ажурных листьев, к которым подвешены кресты, серьги, украшенные птицами, обращенными друг к другу [237].

Это лишь несколько образцов очаровательных украшений, которые украшают костюмы. К ним следует добавить золотые кольца, изящно украшенные изображениями листвы или стилизованных животных, с надписями с именем их владельца [238], предметы религиозного характера (кольца с иконографическими темами, наперсные кресты, маленькие энколпии или реликварии) [239], и, наконец, фибулы.

Фибулы занимали меньше места в византийском костюме, состоявшем в основном из сшитых и подогнанных деталей, чем в драпированной одежде древних, но их ценили как украшения и различали περόνη, застежку в форме дуги, и πόρπη (в Риме fibula), диск, щиток. Первая служила для застегивания хламиды на плече в VI веке [240], вторая была фермуаром, который застегивал плащ на груди. Эти фибулы были из золота, серебра, бронзы, украшены жемчугом и драгоценными камнями, украшены узорами и даже фигурами, снабжены подвесками, как та, что застегивает хламиду Юстиниана на мозаике Сан-Витале в Равенне. Их часто рассматривали как инсигнии, и, несмотря на отказ от хламиды в XII веке, они не исчезли из императорского костюма. При коронации императора Балдуина в 1204 году «ему повесили на шею большой и весьма богатый камень вместо фермуара, который император Мануил купил за 7 200 марок» [241].

4. Трапезы

Трапезы принимались в кругу семьи, но в случае приглашения посторонних женщины не появлялись [242].

Обычаи трапез. – Было три приема пищи: πρόγευμα (прогевма), утренний завтрак; γεῦμα (гевма), в середине дня; δεῖπνον (дейпнон), ужин, в конце дня. Ἄριστον (аристон) называли полуденную трапезу [243].

Хозяйка вытирала стол и покрывала его скатертью, μενσάλιον, более или менее богатой [244]. На стол раскладывались салфетки (мандилии), а также чаши для омовения рук, что было признаком хорошего воспитания [245]. Обычай возлежать на ложе вокруг круглого стола или сигмы сохранялся в богатых домах до X века и был оставлен, кроме торжественных пиров в Священном дворце. Прокопий показывает Феодору, прибывающую к знатному лицу посреди трапезы и усаживающуюся на ложе [246]. В этом случае почетное место было слева от хозяина [247].

Перед тем как сесть за стол, гости меняли обувь. В момент, когда он узнал о вторжении Боэмунда (октябрь 1107), Алексей Комнин как раз развязывал шнурки своих башмаков, чтобы пойти обедать. «А теперь, – сказал он, – садимся за стол [248]».

Сидя на стульях или скамьях, гости сначала произносили молитву, соответствующую Бенедиктиту [249]. Случалось, что на столах у небогатых людей была только одна деревянная или глиняная миска, из которой каждый из гостей черпал свою пищу руками, отсюда необходимость мыть руки до и после еды [250]. Однако ложки были известны, но те, что удалось обнаружить (клады из Лампсака и Керинии), – это роскошные столовые приборы из серебра, украшенные животными и чернеными надписями. Они, должно быть, не были в обычном употреблении [251].

Есть даже доказательство, что вилка не была неизвестна. Большая вилка с двумя или тремя зубьями (fuscinula) была в обычном употреблении в иудейских и языческих жертвоприношениях. Изготовляли более маленькие, и ими пользовались за трапезой уже в античности [252]. Вилка сохранилась на Востоке и была введена в Византии. Она обычно фигурирует на столах, представленных в общественном служении Христа на фресках церквей Каппадокии (Брак в Кане, Тайная вечеря) [253]. Решающий текст показывает ее использование, по крайней мере, при дворе. Императорская принцесса, вышедшая замуж за дожа Венеции, привезла в свою новую родину все утонченности византийского двора; в частности, она пользовалась для еды золотыми вилками с двумя зубьями, но была строго осуждена за это главным апостолом церковной реформы Петром Дамиани [254].

Столовая посуда и стекло. – Росписи манускриптов изображают пиршества, столы которых заставлены столовой посудой и стеклом: блюда, тарелки, чашки, миски, сосуды всякого размера, кубки, склянницы и т.д. [255]. Названия этих предметов даются писателями и обозначают большое разнообразие сосудов, одни роскошные, другие совершенно обычные [256]. Многочисленные раскопки, проведенные за последние десять лет в Константинополе и на территории древних провинций Империи, позволили лучше узнать эту керамику благодаря бесчисленным извлеченным фрагментам [257]. Как и в римскую эпоху, для обычной посуды использовали неглазурованную обожженную глину: сосуды, блюда, амфоры, ампулы, иногда из коричневой глины с рельефами (terra sigillata), иногда с фигурами, расписанными черным по белому фону (животные, человеческие головы) [258]. В зажиточных домах на столах появлялась только глазурованная керамика восточного происхождения. Наряду с музейными экспонатами, такими как знаменитая чаша Константина (Христос на троне между императором и Фаустой) [259], чаша со светло-зеленым дном, украшенная изображением бегущего воина с копьем и щитом впереди [260], или таз в Музее Лувра, дно которого занято гротескной головой с тройным подбородком [261], по тысячам обнаруженных черепков удалось восстановить основные распространенные образцы, замечательные разнообразием своей окраски и орнаментации: геометрические мотивы, плетенки, спирали, шахматные узоры, листва, реальные или фантастические животные, реже человеческая фигура. Некоторые экземпляры, датированные македонской эпохой, имеют металлический вид, который сближает их с испано-мавританской фаянсовой посудой [262].

Стекло было не менее замечательным. Сирийские мастерские сохранили свою древнюю славу. В конце XI века западный монах Феофил восхваляет превосходство византийского стекла, его прекрасные чаши и склянки из цветного стекла, украшенные листвой, животными и людьми. К сожалению, известны почти только предметы большой роскоши, лучшая коллекция которых находится в сокровищнице Сан-Марко в Венеции; большинство предметов оправлены в золото [262] [263].

Порядок трапезы. Питание. – Феодор Продром иронически описывает скромные, но сытные трапезы своего соседа сапожника. На заре он покупает себе требуху и волошский сыр, выпивает четыре больших глотка вина и принимается за работу. В полдень он бросает свое шило и сообщает жене меню: вареное мясо, уха, рагу. Он моется, садится, пьет сладкое вино из большой кружки, произносит свое благословение и ест [264].

В зажиточных домах церемоний было больше. Было три перемены блюд или подачи (μίνσοι): закуски, предназначенные возбуждать аппетит (τὰ προδόρπια), жареное мясо (τὰ ὀπτόμινσον), десерт (τὰ δούλκιον), состоящий из фруктов и сладостей [265]. Мозаика, обнаруженная в Дафни близ Антиохии [266], показывает серебряные блюда трапезы, устроенной таким образом, приготовленные на черном мраморном столе: крупные артишоки и соусник с белым соусом; жареные свиные ножки; яйца в голубых эмалевых подставках для яиц, с маленькими ложками с длинными ручками; рыба, называемая капитан, с белым мясом; ветчина; жареный уток; пирожные, сделанные из слоев бисквитов, и прекрасные фрукты. На столе – круглые хлебы и большой канфар с вином.

Эта роскошная трапеза, имеющая очень современный вид, не информирует нас о любимых блюдах и кухне буржуазных классов. Ятрософист (врач) Иерофил (XI-XII вв.) присоединил к календарю диеты, гиппократовского вдохновения, некоторое количество характерных рецептов, которые можно дополнить теми, что фигурируют в «Сатире против игуменов», памфлете, приписываемом Феодору Продрому [267']. Из этих сведений видно, что кухня была очень пряной, с большим количеством перца, корицы, горчицы и чеснока, как показывает рецепт жареной свинины, политой медовым вином. Любили маринованные в рассоле оливки, гарум – соус, приготовленный из крови хамсы (морской рыбы). К мясной дичи и птице в меню добавляли жареную дичь. На императорском пиру посол Лиутпранд получает от Никифора Фоки козленка, фаршированного чесноком, луком и луком-пореем, плавающего в рассоле [268].

Рыбы, указанные Иерофилом, – это скорпиона (провансальская скорпена), султанка, бычок, дорада с приправой из ароматных трав. Их жарят в горчичной муке, окружают соусом с нардом и кориандром. Согласно «Сатире против игуменов», их едят вареными с густым соусом из пюре из мерлузы. Тот же текст свидетельствует о потреблении соленой рыбы, скумбрии (макрели) и пеламиды, презираемых, как и икра; напротив, лягушки, осетры, камбала очень ценимы, а тунец считается обычной пищей [269].

Иерофил рекомендует есть овощи и салаты с мясом и указывает только портулак, вареный с соусом из гарума, салат-латук, мангольд, капусту, дыню и белый инжир с солью, бобы, пажитник, фасоль, превращенную в муку, чечевицу, спаржу, грибы. На десерт он рекомендует сухофрукты, виноград, миндаль, фисташки, кедровые орехи, печеные яблоки и, для гурманов, айвовое варенье, гранаты, финики, сливки с медом и нардом [270]. Игумены заканчивали свою трапезу μονόκυθρον, настоящим пот-пурри, состоящим из кочерыжек капусты, соленой и копченой рыбы из Трансоксианы, 14 яиц, нескольких сортов сыра, масла, перца, 12 головок чеснока, 15 сушеных макрелей, все это запивали чашей сладкого вина [271].

Дни воздержания и особенно Великий пост строго соблюдались. По истинному курьезу, рыба в собственном смысле была запрещена как жирная пища, тогда как ракообразные и моллюски считались постными. Сыр был разрешен в течение недели, следующей за Сыропустной неделей (τυροφάγου ἑβδόμας – неделя сыра), и запрещен с первого воскресенья поста [272].

Врачи, проникнутые учением Гиппократа о жидкостях, публиковали календари, указывающие для каждого сезона и даже каждого месяца благоприятные или вредные блюда. Их популярность, кажется, была велика [273].

Помимо местных вин, ценились вина с Кипра, из Сирии, Палестины, Северной Африки. В VI веке, благодаря колониям сирийцев, слава вин из Газы проникла вплоть до Галлии [274], но экспансия ислама, начиная с VII века, разорила средиземноморское виноделие. Для сохранения греческих вин в них уже подмешивали смолу, воск и даже гипс. Лиутпранд заявляет, что они были не питьевыми [275].

Хлеб из чистой муки местной пшеницы, καθαρὸς ἄρτος, был повсеместно вожделен и фигурировал почти на всех византийских столах, кроме столов бедняков. Различали три сорта хлеба. Первые два различались по тонкости просеивания, третий, цвета отрубей и содержащий посторонние муки, считался нечистым [276]. Игумены ели манный хлеб (σεμιδάλινον), монахи – грубый хлеб из отрубей (πιτεράτον) или испеченный в золе [277].

5. Бани

За исключением дворцов и очень больших домов, где имелись частные бани, частные лица продолжали, как в античности, пользоваться общественными термами, где, как мы видели, сами женщины допускались в определенные часы. Очень живой вкус византийцев к баням засвидетельствован большим количеством терм, воздвигнутых большей частью императорами в Константинополе и в провинциальных городах. Они обычно носили имя своего основателя [278].

Это пристрастие к баням было так сильно, что в V и VI веках часто мылись по несколько раз в день, и даже церковнослужители имели эту привычку, осужденную такими врачами, как Александр Тралльский [279]. Затем, начиная с VIII века, произошла заметная реакция против злоупотребления банями, обусловленная главным образом прогрессом аскетизма. Воздержание от бань стало рассматриваться как заслуженное деяние, хотя строительство терм в монастырях продолжалось [280]. В XII веке дошли до того, что считали чрезмерным принимать три бани в неделю [281], а календари диеты предписывали от трех до восьми в месяц в зависимости от сезона. Предпочтительным временем была обычно восьмой или девятый час в середине дня, а женщины мылись только в десятый час [282].

Организация терм мало изменилась со времен римской эпохи. В важных термах проявлялась величайшая роскошь: фасады, великолепно украшенные колоннами и скульптурами, часто мифологическими; внутри – настенные мозаики с изображением театральных сцен или палестр, портретов императоров или философов, светил в человеческой форме и, в термах Зевксиппа, целый мир античных статуй [283].

Большие вестибюли вели к галереям, которые обрамляли главные залы, с раздевалками и даже уборными. Пространство, где мылись, имело, как древние парильни, форму ротонды, покрытой куполом (толос). Вода нагревалась в бронзовом котле, установленном на железной или огнеупорной каменной печи. Чан, из которого вода текла в ванну по трубе, заканчивающейся человеческой или животной головой, напоминал большую бочку, в которой всегда была теплая вода [284]. Наконец, у писателей упоминаются парильни, предназначенные для паровых бань и отапливаемые, как в римскую эпоху, гипокаустами [285]. Термы имели, кроме того, бассейны, либо с горячей, либо с холодной водой, в которых можно было плавать [286]. Эта организация, которая прекрасно функционировала во времена Юстиниана, существовала еще в X веке, но затем следы ее теряются.

Глава III Частная жизнь императоров.

1. Постановка вопроса.

Официальная жизнь василевса была описана в «Истории институтов». Там можно видеть внушительное число празднеств и торжеств, в которых он участвовал согласно обрядам настоящей литургии, более древней, чем церковная, и сохранявшейся до конца Империи [287].

Введенные в заблуждение внешней стороной и учитывая исключительно придворные ритуалы, такие как «Книга церемоний», видные историки, например, Рамбо, представляли жизнь василевса как непрерывную церемонию, поистине понтификальную жизнь, которая не оставляла ему никакого досуга. Неотвратимый этикет «диктовал ему расписание каждого дня года. Он проводил свою жизнь среди песнопений, псалмов, процессий» [288]. Сравнение, иногда проводимое между повседневной жизнью василевса и той, что вел Людовик XIV в Версале, – чистейший анахронизм. Этикет французского двора феодального происхождения: он происходит от домашних служб, считавшихся вполне почетными, которые вассалы должны были нести своему сюзерену. Это простая метафора – давать название литургии этим обычаям.

В действительности официальная жизнь императора, общественная функция, не занимала ни всех его мгновений, ни даже всех его дней. Он не был постоянно занят церемониями, советами, силенциями, но, помимо своих официальных занятий, вел домашнюю жизнь, как все его подданные. В Византии не знали ни большого, ни малого выхода. Подчиненные, евнухи, рабы выполняли внутри коитона службы, зарезервированные в Версале за принцами крови.

Без сомнения, церемонии, перечисленные в «Книге церемоний» или в «Оффициях» псевдо-Кодина, кажутся образующими ошеломляющее число, но многие были введены в императорский календарь в разные эпохи, а другие вышли из употребления. Впрочем, история придворной жизни в Византии включает два периода, разделенные воцарением Комнинов. С V по XII век римская традиция, усиленная заимствованиями из этикета персидского двора, была источником императорской литургии, достигшей своего максимального расширения в X веке. При Комнинах западное влияние, обусловленное умножением контактов с крестоносцами, оставление Большого дворца ради Влахерн, имели следствием упрощение этикета и отмену многих церемоний; это движение было еще усилено при Палеологах, по мере того как сокращались ресурсы государства [289].

2. С V по XII век.

Императорские апартаменты. – В Большом дворце различали парадные залы, предназначенные для приемов (Халка, Магнавра, Трибунал Девятнадцати лож) и апартаменты, устроенные во дворце Дафны, окруженные высокими стенами. Другие приемные залы, воздвигнутые за пределами Дафны (Хрисотриклиний, Юстинианос), никогда не смешивались с частным жилищем императорской семьи. [289]

В VI веке Юстиниан продолжал жить в относительно скромном доме, расположенном на Пропонтиде, где он проживал до своего воцарения. Он вставал до зари, ложился очень поздно и, не заботясь ни о каком этикете, вставал ночью, чтобы работать или прогуливаться в размышлениях [290].

В X веке в императорских апартаментах царил очень простой этикет. Паппиас (привратник) открывал двери дворца на заре. Кубикуларий будил василевса, ударяя три раза в его дверь ключом. Тот, once одетый, отправлялся в тронный зал, где молился перед иконой, затем давал аудиенцию своим советникам или иностранцам. Когда он их отпускал, паппиас гремел своими ключами, чтобы все вышли, и дворец запирался в третий час [291].

Нарушения этикета. – Удивляет свобода поведения некоторых императоров, которые выходили из дворца ночью, без всякой свиты, для инспекции улиц Константинополя. Лев VI хотел таким образом лично удостовериться, что полицейские посты, расставленные на перекрестках, чтобы собирать бродяг и заключать их в тюрьму до утра, добросовестно несут свою службу. Выйдя из дворца, он наткнулся на первый пост и откупился 12 номисматами. У второго поста он снова откупился, но у третьего его обобрали до нитки, избили и посадили в тюрьму. На следующий день он дал себя узнать тюремщику и смог выйти. Вернувшись во дворец, он велел наказать тех, кто его пропустил, и наградить тех, кто его арестовал [292].

Тот же государь однажды вечером застал врасплох монахов монастыря Псамафия, настоятелем которого был его духовный отец Евфимий. Чтобы войти, он заставил прозвучать молоток входной двери, как простой частный человек, и захотел поужинать с монахами [293].

Несчастный Михаил IV Пафлагонский (1034-1041), чувствуя себя окруженным заговорами, также предавался ночным вылазкам. Он выезжал из дворца верхом и скакал по улицам. Жители, которые не ignorated этого, оставались дома, и сходки становились thus невозможными [294].

Императорский стол. – Многочисленные свидетельства показывают, что за исключением торжественных пиров, установленных дворцовым календарем, василевс ел со своей семьей, без большей церемонии, чем его подданные, обслуживаемый не высокими сановниками, а рабами.

К тому же не видно, чтобы императорский стол был более роскошно сервирован, чем у частных лиц. У Юстиниана он был даже гораздо менее роскошным: он никогда не ел мяса и не пил вина; он питался дикими травами, сохраненными в соли и уксусе, и иногда постился два дня подряд накануне праздников [295]. Точно так же Никифор Фока, ведший во дворце жизнь аскета, согласился есть мясо только тогда, когда его духовные руководители приказали ему это [296]. Василий II жил с простотой солдата [297].

Особенно характерная черта, показывающая, насколько византийские обычаи мало походили на версальский этикет, – императоры ужинали в кругу семьи с императрицей и своими детьми [298] и, что особенно важно, – честь, которую Людовик XIV никогда никому не оказывал, – приглашали своих подданных к своему столу. Правда, торговец воском, которого Никифор I пригласил на обед, должен был заплатить за эту милость почти всем своим состоянием [299], но это исключительный случай. Видно, как Михаил III во время охоты садится за стол с Феодорой, своей матерью, несколькими сенаторами и своим оруженосцем, Василием, будущим императором [300]. Лев VI заставляет есть с собой в самой красивой зале дворца Константина Дуку, который сбежал из своей багдадской тюрьмы, где его отец, Андроник, был massacred [301]. Никифор Фока принимает Лиутпранда, посла Оттона Великого, во Дворце у Источника и задерживает его на обед; во время трапезы он заставляет читать комментарий святого Иоанна Златоуста на Деяния апостолов [302]. Приведем еще трапезу, на которую Никифор Вотаниат, чувствуя свой трон поколебленным, приглашает великого доместика Алексея Комнина и его брата Исаака, поместив одного справа от себя, другого слева. Другие приглашенные занимали стол, и обслуживание осуществлялось рабами под руководством метрдотеля [303].

Иногда же, ни больше ни меньше, как у какого-нибудь доброго буржуа, попугай развлекал гостей, и именно благодаря этому обстоятельству будущий Лев VI вышел из тюрьмы, куда его заключил его отец Василий [304]. Наконец, императоры без церемонии приглашались на обед к своим подданным или принимали их гостеприимство. Мы приводили пример Льва VI, садящегося за стол монахов Псамафия, которых он застает врасплох однажды вечером [305]. Тот же государь принимает в 908 году приглашение магната Константина Липса присутствовать на освящении церкви, которую тот построил близ Святых Апостолов, и завтракает с ним [306]. Михаил III, скача во главе своего эскорта, замечает бедную женщину, выходящую из бани, слезает с лошади и просит ее принять его, чтобы поесть хлеба с отрубями и острого сыра: смущение женщины, у которой нет припасов дома, но император импровизирует повара и виночерпия, завтракает со своей хозяйкой и возвращается пешком во дворец [307].

Личные занятия. – Таким образом, несмотря на календарь, насыщенный многочисленными праздниками, и обязательства, созданные управлением Империей, у императоров оставалось еще достаточно времени, чтобы отвести место в своей жизни занятиям сугубо личным, которые варьировались в зависимости от их вкусов.

Помимо празднования церковных праздников, частное благочестие занимало большое место в жизни большинства государей. Большой дворец имел свои святилища, где клирики часовни совершали службы, и некоторые императоры любили смешиваться с хорами певчих, как Лев Армянин, убитый во время пения утрени в ночь на 26 декабря 820 года, и Феофил, который сам руководил хорами и исполнял гимны своего сочинения [308]. Другие, как Никифор Фока и Михаил IV, вели под пурпуром аскетическую жизнь [309].

Несколько государей были обязаны своему воспитанию вкусом к литературе, красноречию, богословию, искусству, музыке. Феодосий II проводил часть ночи за чтением и, чтобы позволить своим слугам спать, пользовался усовершенствованной лампой, автоматически поддерживаемой. Он также умел лепить, рисовать и каллиграфировать [310]. В X веке Константин Багрянородный имел те же занятия, но с большим разнообразием способностей: живописец, ювелир, скульптор, музыкант, сведущий в механических искусствах, историк, археолог, обладатель энциклопедических знаний [311]. Сочинения, написанные им самим или под его руководством, составляют и сегодня один из важнейших источников нашего познания византийского мира [312]. Лев VI, его отец, тоже интеллектуал, но меньшего масштаба. Как и другие императоры, он соединял с литературными вкусами вкус к оккультным наукам [313].

Но более легкомысленные занятия не были редки. Как и при большинстве дворов средневековья, в Священном дворце были дураки, карлики, шуты, которые развлекали государей своими выходками и свободой речи, как шут Феофила Дендерис [314], как фаворит Константина Мономаха, Роман Боила, чье комическое заикание и выходки сомнительного вкуса были радостью двора [315].

Другие императоры отдыхали, играя в кости. Эпиграмма Палатинской антологии описывает партию Зенона в игру, напоминающую триктрак или нарды [316]. В XI веке неспособный Константин VIII был так страстно увлечен этой игрой, что проводил за ней часть ночи и заставлял ждать послов, чтобы не прерывать начатую партию [317]. Игра в шахматы, пришедшая из Индии через посредничество Персии, была также известна в Византии с VI века [318].

Большинство императоров также находило время предаваться различным спортивным занятиям в самой ограде Большого дворца. Феодосий II, упражнявшийся в стрельбе из лука и метании дротика [319], считается введшим в моду игру в мяч иранского происхождения, в которую играли верхом на лошади и которая есть не что иное, как поло, импортированное одновременно в Китай и, под названием циканистерий, в Византию [320]. Эта игра стала любимым спортом императоров, которые предавались ей с сановниками на манеже, устроенном внутри дворца [321]. Игроки пользовались для толкания мяча молотком, заканчивающимся в форме изогнутой ракетки (циканий). Разделенные на два лагеря, они по очереди бросали мяч [322]. Стадионы, предназначенные для этой игры, существовали в Эфесе и Трапезунде [323].

Императоры любили также игру в мяч [324], а также зрелище атлетических состязаний, кулачный бой, панкратий и т.д. [325], и ипподром, расположенный у входа в Босфор, в пригороде Святого Мамаса, по-видимому, был предназначен для их использования, как показывает пример Михаила III, который правил там колесницами в ливрее Венетов [326]. Охота была особенно любимым времяпрепровождением большинства императоров. Михаил III, Василий I, Роман II, Исаак Комнин упоминаются как великие охотники. Императоры имели под рукой приятный парк Филопатий, расположенный вне Большой стены, обнесенный стенами, лесистый, богатый дичью, хорошо орошаемый [327], но они также отправлялись в настоящие экспедиции, сопровождаемые Гетайрией, во Фракию или в Малую Азию. Видели, как Роман II председательствовал утром на играх в Ипподроме, затем обедал с сенаторами, потом играл в циканистерий и выигрывал несколько партий, и, наконец, с наступлением вечера отправлялся на охоту в Азию и возвращался во дворец, убив четырех кабанов [328]. Столь же страстный охотник, Исаак Комнин скакал, испуская громкие крики, чтобы возбуждать своих собак, и останавливал дичь на полном скаку, пронзая ее стрелой. Он охотился также с соколом и метал дротик в медведей и кабанов [329]. Вдали от того, чтобы всегда жить в Священном дворце, государи часто отправлялись отдыхать в многочисленные дворцы, которыми они владели в пригородах Константинополя, либо близ Большой стены (дворец у Источника), либо вблизи Золотого Рога (Серебряное озеро), либо на европейском берегу Пропонтиды (Гебдомон) или, напротив, на азиатском берегу (Халкидон, Иерия, где состоялся иконоборческий собор 754 года) [330]. Как и их подданные, они посещали термальные источники вулканического региона, расположенного у подножия Олимпа Вифинского, между Брусой и Эски-Шехиром (Дорилеем). Там находились Пифийские термы, перестроенные Юстинианом и куда Феодора отправлялась с эскортом в 4000 человек [331]. Эти бани продолжали посещаться императорами до X века [332].

3. От Комнинов до конца Империи.

Преобразование дворцовой жизни. – Воцарение Комнинов принесло большие изменения в официальную жизнь василевса, ставшую все менее поглощающей. Этикет не исчез, пышность церемоний не стала меньше, но их число уменьшилось, а свобода поведения императоров и их окружения стала гораздо более выраженной.

Эти изменения обусловлены более частыми и тесными контактами с западными людьми, франками, тогда в большой милости и мало заботящимися об этикете. Их влияние возросло еще больше после двух последовательных браков Мануила Комнина с франкскими принцессами: Бертой Зульцбахской в 1146 году и Марией Антиохийской в 1161 году.

С другой стороны, первые три Комнина – военные люди, чаще находящиеся в лагерях, чем в Константинополе; они окружены своими многочисленными родственниками, братьями, племянниками и т.д., которым раздали высшие должности, отсюда – большая сердечность между василевсом и его подчиненными и более простая жизнь, чем при дворе македонских императоров.

Дворец Влахерн. – Наконец, событие, важность которого нельзя преувеличить, – это оставление Алексеем Комнином святилища императорской религии, Большого дворца, и перенос двора во дворец Влахерн, расположенный в глубине Золотого Рога, на высоте, откуда господствовали над городом и сельской местностью и чья внешняя стена сливалась с Большой стеной. Роскошный дворец Текфур-Сарай, с так богато украшенным фасадом, должен был входить в его ограду, но он известен главным образом по описаниям Одона Дейльского, историка короля Франции Людовика VII, который получил там гостеприимство в 1147 году, и Вениамина Тудельского, Гийома Тирского и других путешественников [333]. Монах-богослов Иосиф Вриенний произнес перед императором между 1416 и 1425 годами двадцать одну речь о Троице в различных залах этого дворца, номенклатуру которых дают его манускрипты [334].

Свидетельства единодушны относительно великолепия его апартаментов, украшенных росписями, «где золото сияет повсюду», его большого двора, вымощенного мрамором: «Не знаю, – говорит Одон Дейльский, – что придает ему больше ценности или красоты, утонченность искусства или богатство материала». Особенно восхваляли Большой Триклиний из порфира, где состоялся собор 1166 года [335], после которого манускрипты Вриенния упоминают императорские апартаменты (койтон), отличные от приемных покоев, церковь Святых Апостолов, триклиний Илии и Секретон дворца [336]. Испанец Перо Тафур, видевший этот дворец около 1439 года, находит его плохо содержащимся, кроме императорских апартаментов, где государи, впрочем, жили в тесноте [337] [338].

Дворец Влахерн, когда Комнины поселились в нем, был для них более приятной, комфортабельной резиденцией, чем Большой дворец, со своим лабиринтом апартаментов и приемных залов, накопленных веками: в этом отдаленном пригороде они наслаждались более здоровым воздухом, большей безопасностью и вели более простую и приятную жизнь. Большой дворец от этого не переставал быть святилищем императорской монархии. Именно оттуда василевс всегда отправлялся в Святую Софию в день своей коронации, и именно там, в зале Хрисотриклиния, Мануил Комнин торжественно принял короля Иерусалима Амори в 1171 году, хотя и приготовил ему роскошное гостеприимство во Влахернах [338].

Жизнь Алексея Комнина. – Алексей Комнин проживал во Влахернах с момента своего воцарения (1081). Он собрал там Сенат в 1083 году и провел собор в Большом Триклинии в 1086 году [339]. В его домашней жизни наблюдается любопытное смешение этикета и непринужденности.

Дежурный евнух входит в спальню василевса до его пробуждения, нищие приближаются к ней, не будучи остановлены, и враг василевса проникает туда, чтобы убить его: лишь благодаря хладнокровию служанки он не может совершить свое преступление [340]. В отношениях с иностранцами Алексей держался традиционной пышности и соблюдения этикета [341], но в своем дворце он вел настоящую семейную жизнь, и там не наблюдается ни малейшего следа затворничества женщин. Императрица и ее дочери – у постели больного Алексея, и Анна Комнина служит арбитром между врачами, мнения которых расходились [342].

Хотя Алексей – один из самых деятельных императоров, правивших Византией, он располагал многочисленным досугом, когда жил в Константинополе. По совету своих врачей он предавался физическим упражнениям, ездил верхом, играл в поло на манеже дворца и страстно любил охоту [343]. Проснувшись, он играл в шахматы с некоторыми из своих родственников [344]. Он содержал зверинец, в котором находился лев [345]. Он присутствовал на играх в Ипподроме, и именно на одном из этих зрелищ он простудился и заработал болезнь, которая должна была его унести [346]. Наконец, он находил время читать и изучать, особенно богословие, и с заботой занимался школой, которую он основал близ церкви Святого Павла для детей военнопленных или небогатых семей [347]. Следуя его примеру, принцы и принцессы читали греческих авторов, любили богословские дискуссии и иногда имели своего штатного поэта [348]. Эрудиция старшей дочери Алексея, Анны Порфирородной, не была, следовательно, изолированным фактом, хотя и доведенным до исключительной степени.

Мануил Комнин. – Двор Алексея и двор Иоанна Комнина сохраняли некоторую суровость, которая исчезла при правлении Мануила (1118-1143), отмеченном триумфом в Византии западных мод и идей. Помимо официальных церемоний, которые при его правлении приобрели очень большой блеск, его личные занятия были многообразны, и разнообразие его вкусов обескураживает. Прежде всего военный человек, он сам обучал своих солдат и носил копье и щит такие тяжелые, что даже Раймунд Антиохийский с трудом мог управляться с ними [349]. Он особенно любил турниры по-французски, в присутствии дам двора, и иногда спускался на арену [350]. Он играл в долгие партии в поло со своими придворными [351] и имел страсть к охоте на диких зверей с ястребом, соколом и даже прирученными леопардами [352].

Однако этот человек действия имел настоящую склонность к литературе и наукам. Он читал сочинения по географии, тактике, естественным наукам и астрологии. Он был сведущ в медицине и хирургии: он лечил своего шурина императора Конрада III, заболевшего во время крестового похода 1148 года; и на охоте в окрестностях Антиохии в 1159 году король Иерусалима Балдуин III вывихнул руку, Мануил сошел с лошади и, к изумлению всех, сделал ему необходимую операцию [353]. Напомним, наконец, что он был увлечен богословием и сочинял труды, которые читал на синодах и чья смелость пугала его современников [354].

Официальной жизни дворца Мануил предпочитал пребывание в своих загородных домах на Пропонтиде, где сменялись празднества, перемежаемые пиршествами, концертами, танцами, выступлениями жонглеров и мимов. Никакой этикет не царил на интимных трапезах, которые Мануил принимал со своими братьями и кузенами, трапезах, оживленных выходками его фаворита, великого логофета Иоанна Каматера, способного одним глотком осушить огромную чашу из порфира, которая датировалась со времен Никифора Фоки и содержала 5 литров вина. Эти попойки иногда перерастали в ссоры, и однажды случилось, что василевс был ранен ударом шпаги, пытаясь разнять дерущихся [355].

Династия Ангелов. – Исаак Ангел и Алексей III представляют жалкую фигуру по сравнению с Комнинами: они едва ли думали о чем-либо, кроме как ускользнуть от официальной жизни. Исаак жил главным образом в великолепном дворце, который велел построить себе на острове в Пропонтиде. Он жил там, окруженный своими наложницами и шутами, которых допускал одновременно с императорскими принцессами: за его столом речи были самыми вольными [356]. Проявляя еще меньше интереса к делам Империи, Алексей III был полностью праздным, занятый исключительно своими удовольствиями и растрачивавший государственную казну на их удовлетворение. Вынужденный в 1202 году отправиться на подавление восстания в Малой Азии, он оставил преследование его главаря, укрывшегося у султана Икония, отослал свои войска, остановился в Брусе и организовал увеселительную поездку по Пропонтиде. Весь двор собрался на императорской галере, где сменялись игры, пиршества, танцы, концерты. Затем, в момент, когда корабль приближался к Константинополю, его захватил сильный шторм, и он укрылся в Халкидоне. Оттуда василевс и его гости сумели добраться до одной из гаваней Большого дворца, где и разместились. Алексей хотел вернуться во Влахерны, но его астрологи предупредили его, что положение планет неблагоприятно. Он следовательно ждал, ведя веселую жизнь и устраивая игры в Ипподроме. 4 марта было объявлено ему как счастливый день при условии отъезда до восхода солнца. В назначенный час корабль стоял на якоре, и императорская семья собиралась сесть на него, когда произошло землетрясение. Несколько человек были ранены, и один кубикуларий был поглощен землей: корабль, тем не менее, отплыл и доставил василевса во Влахерны по Золотому Рогу [357].

Период Никеи и Палеологи. – В столь активном существовании никейских императоров, которые, когда не были в походе, проводили свои дни, занимаясь делами, не было места ни для многочисленных церемоний, ни для удовольствий и развлечений.

Они, по крайней мере, находили время для развития просвещения и организации школ [358].

После возвращения Константинополя торжественные церемонии возобновились, но очень сокращенные. В большие праздники процессии в Святую Софию стали более редкими, и службы совершались внутри дворца, председательствуемые чаще протопаппасом, чем патриархом [359]. Обеднение императорской казны объясняет упрощение парадных пиров, где император, уже не возлежа на ложе, а сидя за столом, один ест в присутствии сановников, которые стоят вокруг него и получают согласно своему рангу золотое или серебряное блюдо, которое они должны возвращать после церемонии [360]. Такое же упрощение для аудиенций, которые происходили два раза в день и где сановники вводились по иерархическому порядку без иной церемонии [361].

Василевс, следовательно, располагал большой частью дня для занятий государственными делами и удовлетворения своих личных вкусов. Михаил Палеолог восстановил сиротский приют при церкви Святого Павла, основанный Алексеем Комнином, сам руководя его администрацией, требуя себе отчетов об учебе, приходя в определенные дни на занятия и раздавая награды [362].

При Андронике II государство переживает финансовую нужду. Государь ведет умеренный и упорядоченный образ жизни; его стол скромен и немудрен: часто главным блюдом является кусок говядины. Андроник легко переносил голод и жажду. Он проводил ночи в молитвах, много читал и писал и сам отвечал на памфлеты, направленные против его правительства. Он создал при Императорском дворце Академию, которую возглавлял и где в определенные дни собирались литераторы, обсуждавшие вопросы всякого рода и, в частности, науки. Никифор Григора представил там проект реформы юлианского календаря. Именно по этой модели основывались итальянские академии Ренессанса [363] [364].

В отличие от своего деда, Андроник III (1328-1341) был солдатом, сам командовал своими войсками, приученный к физическим упражнениям, с выраженным вкусом к турнирам по-французски, где сам ломал копья. Несмотря на скудость казны, он сохранил роскошную охотничью свиту, которую Иоанн Кантакузин должен был упразднить

[364].

После него Империя, истощенная двумя гражданскими войнами и османскими нападениями, борется за свое существование и теряет все свои ресурсы. Драгоценности короны в залоге в Венеции; при коронации Иоанна Кантакузина (1347) фальшивые камни украшают императорские регалии, и оловянные блюда заменяют золотую и серебряную посуду [365]. Последним Палеологам едва ли было время или средства давать празднества; но до самого конца они придают наибольшее значение сохранению определенного этикета, что не мешает им принимать проезжих иностранцев с простотой и сердечностью, как показывают отношения испанца Перо Тафура с Иоанном VIII [366]. И они не потеряли вкуса к литературе: они уделяют часть своего досуга покровительству литераторов и высшему образованию. Мануил II (1391-1425) был не только покровителем гуманистов, таких как Георгий Схоларий, Гемист Плифон, Виссарион, но и сам был одним из последних и самых замечательных писателей Византии [367].

Таким образом, свидетельства, охватывающие тысячелетнюю историю, показывают, что все императоры без исключения вели, наряду с официальной жизнью, более или менее насыщенной церемониями в зависимости от эпох, домашнюю жизнь, которая не должна была сильно отличаться от жизни высшей аристократии.