Читать книгу Рождество - - Страница 4

Свезли меня в ясли (не поручают мне пустую квартиру), отстойное местечко оказалось. Слава создателю – этот период был не долог. Но как несправедливо со мною обходились! Мама, меня уже увесистого, брала на руки, и мы шли гулять на улицу, подходили к желтому дому с большой аркой. Проходя через нее, появлялся этот не высокий домик с прогулочным двориком, где меня оставляли. Всякий раз появлялась чужая тетушка и меня ей передавали, и каждый раз меня охватывал пронизывающий животный ужас. Я цепко хватался за мамину одежду, а с другой стороны меня подхватывала тетка и тянула к себе. Конечно, горю моему не было предела, и я не сдерживался, кричал громко и лил слезы, извещая всех о творящейся несправедливости. Весь дворик с его обитателями слышал это насилие и надеюсь, сочувствовал мне, но ничего не предпринимал – это странно, что, когда кому-то плохо, а от сограждан помощи не дождаться. Но в этот момент мама опять брала меня к себе на руки, стараясь успокоить, что-нибудь интересное рассказывала в рот впихивала что-либо вкусное, я успокаивался, посчитав, что вначале была неудачная шутка или эдакая неудачная игра и, повеселев, терял бдительность. А в этот момент происходила передача наивного ребенка, мама же стремительно удалялась. Не нужно свидетельствовать, как меня это удивляло, и какой крик оглашал окрестности, когда становилось ясно, как низко и бесчестно меня провели. Надо сказать, что в отсутствие мамы со мною были не так уж доброжелательны и отвопив положенное до хрипоты, приходилось угрюмо замолкать, поминутно вздрагивая и тяжело вздыхая, проглатывая вместе со слезами свою нелегкую судьбу. Это, пожалуй, была первая моя самостоятельная жизнь, в которой сделал вывод, что если я спокоен, то и рядом не такое уж враждебное окружение. А затем вовлекался в какой-нибудь не хитрый игровой процесс. Но на следующий день все повторялось сначала. Досадно и обидно. Если бы мне могли растолковать, что маме нужно идти на работу, мол такова жизнь сынок, быть может, я вел бы себя поспокойнее и не разыгрывались бы этот пессимизм да трагедия изо дня в день, ведь я не глупыш какой-нибудь. Мурыжили меня здесь относительно долго, однако освободился я из этих мест только тогда, когда заболел не хорошей болезнью «глистной инвазией».

Инфекционная больница оприходовала ребенка с деловитым равнодушием. Здесь меня прописали на койко-место среди таких же сирых субъектов одиноких и брошенных на выживание и милость мед.персонала. Запомнились краснощекие тетушки, крикливые и смешливые, в белых халатиках и косыночках, кормящие нас казенными харчами. Мне порою очень нравились тамошние супы и в жадной наивности своей просил добавки. Поварихи тут же громоподобно объявляли на весь коридор, что Смоленский обжористый и ему, по ходу, надо организовать персональный стол, отъедается под шумок бесплатным бесстыдник, и больше двух тарелок за раз не давали. Наверное, глистам, вместе со мною, кормежка тоже показалась душевной. В последствии, нигде такого вкуса и ароматного запаха я не встречал, наверное, он присущ только данной инфекционной больнице. Еще запомнилась череда зеленых и синих горшков, куда нас сажали опорожняться без разбора на «М» и «Ж». Там-то мы и заметили, что у нас есть какое-то отличие. У меня спереди что-то выглядывает, а у соседки напрочь отсутствует, а вместо этого что-то вроде попки, тьфу, только очень маленькой. Это озадачивало и давало пищу для размышлений: ведь неудобство таких особенностей очевидно и оказывается мы разные. Наверное, в этом направлении у нас были какие-то предположения и споры, но это осталось вне памяти, поскольку дневниковых записей я тогда не вел. Взрослые, увы, все письменные приборы попрятали.

Частенько я просиживал на подоконнике и напряженно всматривался в направлении больничных ворот, будто наблюдатель на маяке: не появится ли там мама, ждал, надеялся вот-вот увижу и, одновременно, не верил в свое счастье, прерывисто вздыхая и умоляя Господа нашего Бога о ниспослании мне милостей. А когда она появлялась, я тут же ее замечал, ликуя и радуясь, как ребенок. Она всегда приносила что-то вкусненькое, но не это главное, вовсе не это, необходимо было ее необыкновенное тепло, лучистый, добрый, любящий взгляд, ее улыбка, родной тембр голоса, крепкие объятия, когда хочется вжаться в нее и не отпускать.

Затем я оказался в детском саду, это была усредненное соединение яслей и инфекционной больницы. Там я здорово повзрослел, у меня впервые появилась любимая женщина, за которой преданно и трогательно ухаживал. Трудно понять почему возникло данное явление, может быть уже с тех лет проснулась необходимость кому –то покровительствовать, кем-то обладать. Заботился о ней, угощал конфетами, отрывая от себя все что было за душой, пользовался правом обнимать, когда удастся уединиться. Мне приятнее было смотреть, как она ест конфеты, чем наслаждаться ими самому. Единственно строго-настрого запрещал употреблять их перед едой – это было табу, привитое родителями, того же я ждал от своей любимой. Воспитательницы, глядя на отношения мальчиков с девочками, настойчиво и неустанно, в роли поборниц дисциплины, порядка и благочестия, старались прививать нам непонятное уважение ко вторым, дескать, они будущие матери, но глядя на их глуповатый вид, не верилось, что это может когда-то произойти и здесь кроется какое-то лукавство, потому что разница между ними и нашими мамами была разительна. Кто же им доверит столь важное занятие? И, конечно, на воспитательниц в этом смысле никто серьезно не обращал внимание, пускай жуют свое мыло, у каждой свое недоразумение в голове кроется, лишь бы не разражались гнусными воплями и не раздавали подзатыльники. Но после нудных и навязчивых повторений, мы разделились-таки на два противоборствующего лагеря. К девчонкам мы ощущали двойственное отношение. С одной стороны, не совсем для нас ясную тягу к этим существам, однако чаще всего, справедливую неприязнь за вздорность, подлое ябедничание и беспочвенную гордыню, но в любом случае им доставалось. Как можно было пройти мимо вертлявой косички и не дернуть за нее, рука помимо разума сама тянется, а ежели она (косичка) отсутствует шлепнуть по мягкому (наверное, с этих пор и формируются истоки отказа адекватного функционирования мозга, когда, много лет спустя, мы видим привлекательное по некоторым параметрам существо противоположного пола). И тут же, с противной стороны (в прямом и переносном смысле) возникала не адекватная буря возмездия, как будто ими только и выжидалось малейшее проявление враждебности или грубое внедрение в личное пространство особи женского пола. Сразу же с обеих сторон охотно выдвигались сплоченные, сопливые оппозиционные силы, возникал галдеж, попранная добродетель наступательно напирала на наивно-воинственно-экспериментирующую добродетель. Решительно было неизвестно кто прав, а кто виноват. Поспешно прибегали разъяренные воспиталки, до тех пор сидящие, нога на ногу и мирно беседующие в сторонке, обмениваясь злободневными новостями и своим личным отношением к происходящей социалистической действительности, унесенные вдаль от своей работы оживленным воображением. Наверное, чем более была животрепещущая тема между ними, тем больнее и горше становилось нарушителям спокойствия, как правило, ими нарекали мальчишек, кого же еще – девочки были кастой «неприкасаемой» в обратном от индусов смысле.

Но изредка существовали фавориты и фаворитки. Тут, надо заметить, моя связь была, пожалуй, одной из первых. Девочку звали Лиза. Трудно вспомнить, чем она выделялась среди остальных, наверное, казалась взрослее среди прочих и обладала некой пробуждающейся женственностью и самостоятельностью. Как-то после дарованных очередных сладостей перед самым обедом я заметил у нее раздутую щеку, по форме и размеру напоминающую сосательную конфету – это было прямое нарушение наших договоренностей, граничащее с предательством. Я не смог сдержаться и от возмущения влепил пощечину не такую уж сильную, но обидную. Окружающий люд опешил, ощерился, а потом тихо, но поспешно разошелся по своим делам, предвидя, уже надоевшие, неминуемые разборки со стороны взрослого произвола.

Всматриваясь в глаза, искал какую реакцию увижу – ну как тебе хорошо? – и ожидал в ответ слезы, упреки, может быть вдруг раскаяние. Но к моему удивлению, она втянула конфету в рот, как бы ее и не было вовсе и смотрит на меня округлившимися глазами:

– Да ты что, как ты мог подумать, да еще бить меня вздумал? Я не жена тебе!

– Я все видел, ты нарушила наш договор, я ведь тебя просил и убеждал что так не хорошо делать, ты портишь аппетит перед едой, может быть, ты объяснишься без своей лисьей хитрости и лживых отговорок?

– Тебе привиделось, наверное, ведь ничего и не было, побожусь, если надо!

– Сделаем так, предъяви-ка мне свой открытый рот и всем станет ясно, кто прав и кому что здесь привиделось.

– Пожалуйста, смотри не возражаю.

Она открыла рот, я внимательно его обследовал, конфеты не было, но из открытой огромной пасти предательницы явственно исходил мятный запах. Первым моим порывом было желание рвать и метать все вокруг, во всю мощь своего характера, но нечеловеческими усилиями я сумел сдержаться ради будущего. К тому же, хитрюга будет настаивать на своём.

– Да, действительно нет ничего, я ошибся, ты уж извини. – Я подумал, пусть сейчас она не призналась, но в следующий раз будет помнить и не повторит подобного, а я все спущу на тормоза, и у нас сохранятся прежние отношения, без которых я себя уже не мыслил.

Затем меня начал мучить мысленный процесс: почему она так сделала. Если она нарушила наш договор, значит несерьезно относится к моим просьбам, а это обстоятельство косвенно выдает ее отношении ко мне. Значит она меня не любит! Она только делает вид, изображает из себя паиньку и пользуется всеми благами, доступными благодаря моему чувству, а своих чувств не имеет! Измена!!! Возопил мой рассудок. О! коварные женщины, как вы вероломны и безобразно очаровательны! Поразмыслив, решил, что не собираюсь же брать ее к себе домой жить, мы ведь как бы играем. У нее своя роль, у меня – своя. Все нормально! В конце концов, самые крепкие взаимоотношения между людьми не обходятся без компромиссов, однако неясно, кто должен быть компромиснее? Но если буду у кого-то выяснять ответ на этот вопрос, боюсь ремня мне не избежать!

Где ты сейчас Лиза? На Родине или на ПМЖ в Америке, Европе; благополучна или нуждаешься, а может быть покинула наш бренный мир. Знай, что ты пробудила во мне любопытство к будущей жизни за пределами детства. Помогла мне задуматься и усвоить некоторые превратности женского начала, которые совсем не желательны, но на которые отвечать не стоит, и обращать внимание грешно и глупо. Но в ней существует другая сторона, лучшая, интересная, её можно созидать самому, если там есть отклик и интерес.

Кровати наши стояли рядом бок о бок и во время дневного сна мы были на расстоянии дыхания. Когда она засыпала, я поверх одеяла, за плечо рукою поворачивал её к себе лицом и прикасался губами, конечно, к щеке, чтобы проститься на час дневного сна. Иногда моя рука оставалась поверх одеяла, на боку, тогда, когда я успевал раньше уснуть, чем повернуться.

Конечно, все было очень хорошо, чтобы продолжаться вечно. В одном из таких моментов нас застигли воспиталки, и разразился скандал. Перед полдником всех перепуганных детей нашей группы выстроили в шеренгу, вывели меня перед всеми, развернули рывком к ним лицом и вкратце обнародовали мои «проделки». При этом заставили самому перед всеми признаваться, по их мнению, в преступных, распущенных деяниях, вероятно, чтобы другим неповадно было и поставить галочку, о том, что на инцидент прореагировали. Куриные головы, они тем самым могли сделать открытие и пробудить интерес в массах к подражанию. И вот я смотрю на своих соплеменников: Мишку вечно сопливого и поминутно сметающего влагу из-под носа языком; Кольку, слишком шумного балбеса с мутным взглядом в рваной рубашке и разными башмаками, Наташку, с короткими, торчащими в стороны косицами и рейтузами до колен, вечно драную за косы, остальных шморгающих носом полусонных доходяг и молчу, что я могу для них сказать и зачем им это надобно. А воспиталка не унимается и торопит:

– Ну что ты паршивец, скромно притих, как глупости делать, так всех опередил, а признаваться в содеянном язык немеет! Говори скорее, дети кушать хотят, не тяни резину!

Я со страхом покосился в сторону Лизы и с удивлением отметил ее сочувствующий взгляд и ободряющие жесты, мол, не тушуйся, расскажи им то, что хотят, все равно ничего не поймут, да и дело с концом. И мне пришлось все без утайки выложить на суд общественности: хотели, так вот получайте. Потом нас рассадили на полдник, влили каждому в рот по ложке отвратного рыбьего жиру. Народ не сильно соблюдал этикета приема пищи, кто-то плевался, кто-то выпускал его через нос пузырями, а я проглотил – эта ложка мне показалась не такая отвратительная, как жизнь в этом дет.саду вот с такими воспиталками. Если сказать больше, эти тетки и дальше глумились над безответными подопечными, и совершали акты психологического насилия при проявлении позитивного индивидуализма в массах. Уж не хочется мне здесь приводить то, с какой изощренной изобретательностью выдумывались наказания стыдом, как в средневековье, в присутствии праздно шатающихся малолетних зрителей, здесь они с наслаждением совмещали искусство педагогики с ремеслом надзирателя детской колонии. Но, поразмыслив, я решил, что не в обиде на них, ведь их тоже, наверное, воспитывали в подобных дет.садах и такие же деспотичные, необдуманно скорые на расправу воспиталки чинили свой произвол над ними же, откуда им быть другими.

На следующий день Лизы не было. Ее перевели в другую группу. Я мог ее видеть только тогда, когда нас выводили на прогулку, но издали, поскольку за мною надзирали неподкупные стражи целомудрия. Потекли серые будни, какое-то время ощущалась пустота. Но пафосной трагической музыки в ушах не звучало, неизлечимой душевной травмой не терзался, и идти сдаваться в похоронное агентство мысли не приходило, поскольку фонтанирующая детскость и молодость долго задерживаться на одном событии не позволяла. Появляются новые интересы секреты, выдумки. С девочками были периоды перемирия, тогда наступала разрядка напряженности, и игры становились особо увлекательными, ведь они умеют напустить дыму, загадочности и таинственности в глаза на пустом месте, даже рот, порою, открываешь с замиранием сердца и остановкой дыхания, проникаясь сопричастностью к тайне. Но чаще, на поверку, после разгадывания их секретов и тайн, все оборачивалось обычным порожняком и энергия, затраченная на уламывание открыть их секреты, оборачивалась в пустую потраченным временем, хотя противная сторона, тут же пойманная с поличным, неотступно настаивала на своем исключительном мнении и тогда опять открываешь рот, но уже по другому поводу, от возмущения явным бесстыдным и бессовестным враньем.

Все эти споры и треволнения были тем же игровым процессом и являлись вещью в себе. В саду особых игрушек не было, да и те надломаны нами же, так что, если не включать воображение так и день тянется до бесконечности, пока родители не заберут. Поэтому придумывали себе развлечения сами, дурачились, стремясь обратить на себя общее внимание, и понарошку-всерьез спорили до хрипоты на темы, удававшиеся почерпнуть из взрослых источников.