Читать книгу Не сдавайся до рассвета - - Страница 3

Ева

На что я, собственно, рассчитывала, когда решила заговорить с этим идиотом-блондином? Очевидно, на чудо. Или на то, что мои мозги, зажатые в лакированный череп, внезапно испарились, как спирт в пробирке. Он вынырнул, как хищная чайка в порту, хлёстко прижал меня к кирпичной стене, и я внутри задрожала – не от страха, нет, – скорее, от той адреналиновой волны, которая так и жаждет крови. Знаете, у страха глаза не велики, а затянуты в чёрную тушь, как у меня сейчас.

Как его зовут? Кто этот блондинистый придурок, который уже третий раз вторгается в мой личный бардак с видом героя дешёвой драмы на стероидах? Не знаю. И знать не хочу. Раздражает он до зубного скрежета, до зуда в кулаках. Но разве можно ударить бетонную плиту и не сломать себе пальцы?

Я подвожу чёрным карандашом под глазами – тщательным движением, почти с наслаждением. Контур, как чёрная лента для казни. Через пять минут – мой выход. Макияж – как броня. Причёска – как шлем. Одежды – минимум. Достаточно, чтобы толпа перед боем завизжала. Им нужно тело. Красивое женское тело. Так пусть подавятся. Пусть сожрут его глазами и подавятся жирной слюной.

Интересно, видел бы меня сейчас мой «любящий» отец – подонок, мерзавец и моральный банкрот – он бы, наверное, заулыбался. Мол, говорил ведь, что я ничтожество, маленькая уличная шлюшка, вылитая мать. Только вот фокус в том, что мама моя была ангелом в аду. Самая приличная женщина в этом грязном мире. А вы не ослышались – была. Она умерла полгода назад. И с тех пор я одна. Совсем одна. Теоретически отец ещё жив, но практически – он мёртв для меня лет пять. И знаете, я даже не вспоминаю о нём без удовольствия.

Стук в дверь – короткий, нервный. Я вздрагиваю. Потеряла бдительность. Позволила себе роскошь задуматься – непростительная ошибка.

– Готова? – спрашивает та самая рестлерша, с которой мы теперь почти как соседи по аду. Она дала мне угол так называемой гримёрке. С неё, считай, и началась эта версия меня сегодня.

– Ага, – выдыхаю. Встаю. Гляжу на своё отражение. И впервые за долгое время не отвожу взгляда.

Я – броня на шпильках.

Я – танец на лезвии.

Я – голодная змея в коже из уверенности.

Пять дюймов стрипов вытягивают мои ноги в нескончаемую геометрию греха. Одежда – её столько, сколько нужно, чтобы оставить больше для воображения и меньше для морали. Толпа ждёт.

Плотоядная. Потная. Жадная.

Музыка хлещет, как плеть. Свет – режущий. Воздух – густой, как тушь в старой палетке. Я выхожу в зал, и он взрывается – рёвом, гулом, толчками звука. Грязный океан взглядов вздымается, и я иду сквозь него, как хищница. Танцую.

Я не просто танцую. Я – мираж желания.

Я – расплавленная змея, струящаяся под светом.

Каждое движение – как прикосновение к чужому сну.

Я скольжу по ритму, будто моё тело давно стало музыкальным инструментом.

И вот я вижу его. Его челюсть сжата так, что можно услышать, как трещат его желания и нервы. Я приближаюсь. Мой танец становится откровеннее, злее. Я двигаюсь так, чтобы он видел: каждое моё бедро – плевок в его сторону, каждое касание себя – вызов.

То ли он бесится.

То ли возбуждён.

То ли и, то, и другое.

Чудесный коктейль. Пей, не подавись, мальчик.

Я знаю, что выгляжу как воплощение их всех ночных фантазий. Но в этот момент – мне плевать. Я танцую не для них. Не для него. Не для той мерзкой толпы, у которой в глазах только плоть. Я танцую, потому что мне нужно выплеснуть это всё.

Весь яд.

Весь ад.

Весь внутренний крик.

Когда музыка обрывается, я ухожу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Уверенность в каждом шаге. А внутри… внутри опять пусто.

Пока толпа рычит и пыхтит, я снова одна.

Только теперь – ещё глубже.

Но снаружи – ухмылка. Губы алые.

Я – их звезда.

Я – их кошмар.

Я – Ева.

И я не сдаюсь.

Никогда.

Мэт

Что это, мать вашу, сейчас было?

Зал гудит, как перед бурей. Но не от боёв. Не от техники. От неё.

Она. Эта… чёртова кошка в коже. Танец – как удар по челюсти. Плавный, как спина питона, который готовится к прыжку. И подлый. Потому что я тоже залип. Да, я – Мэт, который знает все приёмы, который бьёт суплексом с холодной головой, – я тоже оказался на крючке.

Блядь.

Сидор решил «освежить шоу». Типа «жаркая штучка перед мясорубкой» – и позвал её. И судя по реакции публики, он попал в яблочко. Шоу взорвалось. Эти ублюдки визжали, будто им раздали бесплатный вход в рай – только вот рай оказался вымазан в грехе по самую жопу. Это жуть как бесит.

А я даже не знаю, как её зовут, но желание узнать лезет в башку теперь без спроса. Как вирус. Я молчу. Молчу, потому что, если скажу – вырвется. А если вырвется – будет пиздец.

Мне.

Сижу в тени. В капюшоне. Никто не знает, что я сегодня буду участвовать бою. Только участники. Остальным – будет сюрприз. Я – как хук с разворота. Неожиданный. Без предупреждения.

Шесть боёв в карте. Два – парные. Один – хаос. Три – командных четыре на четыре. Мой – после хаоса.

Шоу уже началось. И я, как проклятый мальчишка, который снова верит в мечту, смотрю. Глотаю глазами. Вдыхаю этой атмосферой, как бензином перед поджогом.

На ринге сейчас двое. Один – летающий, легкий. Другой – мясо с руками.

Тот, что легче, идёт с канатов – летающий кроссбоди – бах, и повалил тушу. Публика орёт.

Тот в ответ – самоан-дроп – смачно, как лопатой по пузу.

И вот пошло: арм-драг, кувырок, захват ноги, попытка сабмишена – не дался. Поднялся. Пихнул. В лицо. Жестко. Без сюсю.

Да, бывает – фэйлы. Кто-то недотянул удар. Кто-то ногу неправильно поставил. Видно это. Особенно тем, кто в теме. Но вот когда техничный боец в ринге – это другое кино. Это балет гладиаторов.

Каждое движение – как хореография ярости.

Удары – как пунктуация в драке.

Я хочу, чтобы мой бой был именно таким. Не шоу. А искусством боли.

Чтобы после него публика не просто хлопала – чтобы молчала. Молча переваривала, как будто пережили что-то личное. Что-то дикое.

Но сейчас я думаю не только о ринге.

В голове – её тело. Как оно двигалось. Как будто каждое движение она делала именно для меня.

Нахуй. Так думать нельзя.

Я – не зритель. Я – хищник. А она? Она всего лишь дымовая завеса. Трюк. Отвлекающий манёвр. Но, чёрт возьми, какой.

Я встаю. Натягиваю капюшон плотнее. Пора готовиться. Скоро мой выход. Скоро ринг снова станет ареной. И пока кто-то мечтает – я иду ломать.

⋆｡˚✹˚｡⋆

Я стою в тени, прижавшись к холодной стене зала. Дышу ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Это затишье перед бурей. Не той, что на ринге – той, что во мне.

Петрович делает дропкик – как будто выбивает дверь в финал. Оппонент глухо падает. Судья падает на мат.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Толпа ревёт. Кто-то вскакивает, кто-то снимает на телефон. Победитель поднял руки. Всё по правилам шоу. Но Петровичу этого мало. Он делает шаг к лежащему сопернику, выдыхает с усмешкой и…

– Ты думал, что сможешь меня победить? Ха. Чёрта с два, ты кусок дерма, – он плюёт. На мат, на лицо, на весь этот цирк. Толпа взрывается. Кто-то орёт от восторга, кто-то плюётся от отвращения.

– Никто. Не может. Меня. Победить. Ясно!? – он тычет пальцем в зрителей, как будто хочет ткнуть в каждого. – Кто?! Кто, мать вашу, готов выйти против меня? Давайте! Ну!? Кто?!

Я выхожу.

Медленно. Тихо. Как нож, выскальзывающий из ножен.

– Я хочу. – слова звучат как выстрел. Как щелчок предохранителя перед бедой.

Зал замолкает. Ни одного хлопка. Ни одного крика. Только взгляды. Только ожидание. Сейчас будет мясорубка. Или – моя погибель.

Он смотрит на меня, как на призрака, которого не вызывал.

Я выхожу на свет. Тело, как канат. Лицо – камень. В груди – мотор. Страх? Забыл, что это.

На ринге – Мамонт. Сто килограммов живой массы, пороха и гнева. Уральская глыба, привыкшая к сценарию, к победам, к подчёркнутой славе. Ему надо было выиграть. Всё было расписано. Но я свернул текст в трубочку и выбросил его в урну, когда зажал его плечи и прижал к мату.

– Я хочу забрать этот бой, – шепчу ему сквозь зубы.

– Ты сдурел, Мэт. Сидор тебя похоронит. Этот фьюд не был в плане.

– Я знаю. Но я пришёл не быть в плане. Я пришёл стать планом.

– …Ты псих. Но я с тобой, сопляк. Делай кёрбстомп, потом добивай коронкой. Бей красиво.

– Договор.

Он не сопротивляется. Только кивает едва заметно.

Я делаю шаг назад. Смотрю на него. Поднимаю руку, провожу рукой между лопаток, по тату – ритуал. Мой знак. Мой стиль. «Чёрное Солнце» горит в прожекторах, как предвестие.

Взлетаю. Колено в солнечное. Время останавливается.

Он сгибается – и тут же я подхватываю его на суплекс. Вертикальный. Быстрый, резкий, как удар молота. Он взлетает – и падает, как сбитый миф. Чёрный Восход. Моя подпись под этим моментом.

Толпа замерла. Кто-то кричит. Кто-то молчит. Время стекает с потолка, как пот с лба.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Я поворачиваюсь. Камера ловит спину. Прожектор режет силуэт. На моей коже – Чёрное Солнце.

Ринг мой. Я пришёл. И я больше не уйду.

Шум возвращается как взрыв. Как будто кто-то включил звук на максимум. Толпа сначала ревёт – хаос, недоверие, кто-то орёт «Что это было?!», кто-то рвёт горло, от восхищения.

А кто-то молчит. Самые умные. Они чувствуют – что-то сломалось. Что-то перешло черту. Как будто фальшивка внезапно стала реальностью. Как будто сказка дала по морде сценарию.

Судья поднимает мою руку. Машинально. Его лицо – как у бухгалтера на пожаре. Он не понимает, что только что произошло. А я знаю. Очень хорошо знаю.

Я спрыгиваю с ринга.

Свет бьёт в лицо. Как допрос. Глаза режет. Ноги гудят – не от боли, от силы. От того, что внутри что-то открылось. Как клетка. Как древний замок, за которым хранили моего зверя.

Плечи прямые. Спина жёсткая. Я иду за кулисы.

Там уже ждут.

Сидор – с лицом, будто он сейчас подавится своим же айпадом. Его жилетка натянута, как барабан, пальцы трясутся, рот перекошен, будто в нём коротит ток. Он не орёт. Он шипит.

– Ты чё, охренел, Мэт?! – глухо, но так, что стены дрогнули. – Что это было?! Ты зачем сломал матч? Мамонт должен был выиграть! У нас билеты, у нас шоу, у нас, чёрт возьми, рекламные блоки, а ты тут устроил самоуправство?!

Я не отвечаю. Просто дышу. Глубоко. Ровно. Глаза не прячу. Смотрю в него. Как в зеркало, которое давно пора разбить.

– Это был не матч, Сидор. Это было моё появление.

Он хмурится. Понимает, что я не гнусь. Не боюсь. Он даже не злится теперь – он ищет, как меня убрать. Но он уже опоздал. Толпа видела. Камера сняла. Интернет уже наверняка разносит мой финал под замедленную нарезку и ломаную электронику.

А я стою.

Я – факт.

Я – вирус.

Я – новая глава.

Проходит Мамонт. Он бросает на меня взгляд – быстрый, тяжёлый, как молот. Уважение. Немного боли. Но без злобы.

– Всё было красиво, парень. – Он хлопает меня по плечу. Почти сбивает с ног.

– Спасибо. – говорю спокойно.

И ухожу вглубь коридора. Руки дрожат. Не от усталости. От концентрации. Пот – как вторая кожа. Шум в ушах. Гул толпы ещё звенит в голове, будто кто-то долбит молотом изнутри. Я дал им шоу. Всё, как надо. Победил. Как и планировал.

Захожу в первую попавшуюся гримёрку. Хлопаю дверь, как будто это чья-то челюсть. Тишина. И тут – она. Серьёзно?

Стоит у зеркала. Краска стёрта, лицо румяненное, как после бани. Губы как кровь. Глаза – те же.

Неправильные. Опасные. Проклятые.

– Ты ещё тут? Понравилось ловить на себе взгляды, принцесса? – рычу. Голос садится, но не гаснет. Шершавый, как бетон по горлу.

Она стоит. Не отступает. Не моргает. Только чуть приподнимает подбородок.

– А ты думаешь, что ты – Бог ринга? – спокойно бросает. Ледяное спокойствие. Хлыст, не голос. И эта ухмылка. Уверенная. Угрожающая. Как будто всё уже решила, просто ждёт, пока я догоню.

Подхожу. Близко. Чертовски близко. Горячий воздух между нами шипит, как масло в сковородке.

– Я не Бог, – шепчу ей в лицо. – Я – тот, кто его сверг.

Она дёргает бровью. Чуть. Микродвижение, но я его вижу. Зацепил.

– Миленькая байка. – Она скрещивает руки на груди, грудь поднимается в такт дыханию. – Только ты всё ещё думаешь, что это бой. А это – игра. И ты всего лишь фигура в ней. Пока ещё – пешка.

– Пешка? – ухмылка сама растёт на лице. Горит в челюстях, как заряд. – Посмотрим, кто кого сожрёт на этой доске. У меня, по крайней мере, есть зубы.

Она делает шаг. Прямо в меня. Прямо в грудь. Жестко. С вызовом. Контакт. И этот запах – сладкий, тёплый, с примесью корицы и чего-то мятного. Опасная смесь. Как если бы поцелуй и удар кулаком родились в одной пробирке. Бойцовский аромат. Не духи – предупреждение.

– Будь осторожен, принц. У некоторых королев – яды под ногтями. Игра только началась.

Мы – как два лезвия, которые вот-вот сойдутся в точке, и кто-то один порежется.

Хватаю её за руку – не сильно, но, чтобы почувствовала.

В ответ – взгляд. Прямой. Без страха.

Это уже не сцена. Не игра. Это что-то другое. Что-то живое, голое, дикое.

– Здесь люди работают. Ломают кости. Живут на боли. А ты – просто шоу.

– Ошибаешься, – шепчет она, почти касаясь губами. – Я не шоу. Я – то, что ты чувствуешь, но боишься признать.

Голос – будто нож, скользящий по коже. Медленно. Почти ласково.

– Что?

– Что хочешь меня.

Тишина.

Сердце пропускает удар. Или два. Или десять. В голове – обрывки мыслей, как разбитое стекло. Глаза не моргают. Лицо – камень. Только пальцы чуть сжимаются. Автоматически.

Она не ждёт ответа.

Подхватывает сумку. Поворачивается. Уходит мимо, как будто между нами ничего не было. Как будто не только что сунула руку прямо в мой огонь – и вышла без ожогов.

– Увидимся, – бросаю я ей в спину. Сухо. Без оглядки.

– Если только в аду, – отзывается. Спокойно. – Там, где нам обоим место.

– Кстати. Меня зовут Мэт.

– А я не спрашивала.

– Но теперь знаешь.

Она уходит. Медленно. Как дым после взрыва. Как грех, за который ещё не придумали наказания.

А я остаюсь. Один. С пустыми кулаками. С сердцем, как мешок битого стекла. С головой, в которой гремит не победа, а её голос.

А она…

Она всё ещё здесь.

В воздухе. В венах. Под кожей.

И я знаю – эта война только начинается.

И я уже проиграл. Но чёрт побери… я хочу играть.

Почему она всё ещё в моей голове?

⋆｡˚✹˚｡⋆

Сегодня был чертовски необычный день. Первый бой на ринге. Мой дебют в рестлинге. Чёрт подери, я чувствовал, как кровь пульсирует в висках под светом прожекторов, как зал ревёт, как рёв в венах от каждого удара, от каждого прыжка, от каждого взгляда через канаты. Это было похоже на сон на стероидах – быстрый, дерзкий, как мой спурт с каната на суплекс. Да, я ещё новичок, но сегодня я сделал первый шаг туда, где будет моё имя.

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга – слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно – привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки – когда-то милые мне и сестре, теперь – уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там – сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда – и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни – он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом – и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать… мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

– Отец, – сажусь рядом, шлёпаю по щекам. – Ты меня слышишь? – Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах – он всё ещё там. Просто утонул. – Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь – я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное – может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома – снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого – как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли – впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю – темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство – синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы – длинные, с идеальным маникюром – быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

– Опять забыл нормы приличия? – холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия – как у профессионала.

– Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. – бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе – она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

– Не твоё, – говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня – журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он – деньгами, она – мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет – перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот – отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

– Я устала от этой картины, – выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто… по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида – загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля – день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там – усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы – снова дети среди обломков взрослой жизни.

– Он тебя слышал? – спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

– Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

– И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

– Кто-то должен, – говорю. – Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду – мы два солдата. Сестрёнка и я. Она – журналист, я – зверь на ринге и дома. А вместе – единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

– Арюфета, – говорю я, глядя в потолок. – У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами – это не холод. Это покой.