Читать книгу Костер для Снегурки - - Страница 3

Внезапно дверь в избе скрипнула и отворилась. На улицу вышел хозяин. Не в тулупе, а в простой рубахе, засученной по локоть, несмотря на мороз. Его дыхание не превращалось в пар, а висело перед теплым, золотистым облачком, в котором танцевали пылинки, напоминающие семена одуванчика.

Вовсе не громоздкий кузнец из ее расчетов, а мужчина, согнувшийся под невидимой ношей, но не сломленный ею. Лука. Его руки – голые, сильные, покрылись сетью старых ожогов и новых ссадин. Он нес охапку дров, и взгляд, опущенный в землю, был полон той тихой, беспросветной печали, что бывает у тех, кто слишком долго живет в одиночестве со своей болью.

Он поднял голову и увидел Снежину. Но не испугался. Ничего похожего не произошло. Ни крика, ни крестного знамения, ни попытки схватиться за топор, валявшийся у крыльца. Его теплые глаза, цвета темного меда, с золотыми искорками вокруг зрачков, лишь чуть расширились, встретившись с ее белыми очами. Он моргнул. Один раз. Два. Не от страха, а от удивления. От… узнавания? Нет, такого не могло быть. Но в его взгляде не было и отторжения.

– Ой, – тихо произнес он низким, хрипловатым, как шорох сухих листьев, но мягким голосом. – Гостья. Вы… из леса? Заблудились, поди?

Она не ответила. Просто не могла. Ее внутренний протокол, четкий и безошибочный алгоритм, дал сбой. Жертва не должна заметить исполнителя. Зерну Стужи нельзя заговаривать первым. Оно должно испытывать ужас, а не… любопытство. Это неправильно! Ее запрещено видеть до момента сбора.

Лука положил дрова на крыльцо и смахнул снег с ладоней. Движение это было таким простым, таким естественным.

– Вы, наверное, замерзли. Страшный мороз сегодня, – сказа он, словно рассуждая сам с собой и сделал шаг вперед. На его поясе висел нож в деревянных ножнах. Из-под них пробивался маленький гриб-трутовик, странно живой для зимы. – Дух из лесу выходит, старики говорят. В такую пору одной – гибель. Здесь сегодня медведь-шатун рыскает. Опасно. Пойдемте в дом, погреетесь. Самовар, я думаю, еще держит жар.

Он протянул руку. Не ударить, а чтобы помочь. Он звал ее в свое логово, в свой очаг. Он, «зимнее семя», приглашал Клинок, призванный его собрать, к собственному костру. Бессмыслица. Невозможность. И все же…

Мох на калитке пульсировал в такт его голосу. Деревянная ступенька крыльца под его ногой тихо вздохнула и выпустила крошечный, зеленый росток у самого каблука ботинка.

«Нужно срочно завершить миссию, – прошипел внутри нее холодный разум. – Необходим немедленный сбор! Пока ситуация не усугубилась. Сейчас! Коснись его груди! Изыми семя! И исчезни».

Но ее рука, вопреки воле, поднялась не для этого, а чтобы коснуться его. Она медленно, будто сквозь густую воду, протянула свою ладонь к его протянутой руке. Она смотрела на росток у его ноги. На его открытое, усталое лицо. На дымок из трубы, такой хрупкий против могущества бесконечной ночи.

«Ритуал требует первого прикосновения к коже. Так начинается сбор», – успокаивала себя Снежина.

Их пальцы встретились и мир… взорвался.

– Кто вы? – спросил он, расширив глаза от удивления. Но в вопросе не было подозрения, лишь желание понять.

И она, Клинок Зимы, впервые за всю свою долгую, бесчувственную жизнь, не нашла ответа. Ни своего. Ни отцовского. Лишь тихий, нарастающий гул в ушах, похожий на отдаленный рев ледника, готового тронуться с места.

Для Луки это было странное, острое чувство, будто он коснулся не кожи, а времени. Ее рука была… тихой и холодной, как глубокое озеро, в котором спят столетия. В этом прикосновении не чувствовалось ничего живого – только покой, только вечность. И от этого у него сжалось сердце старым, забытым страхом.

Для Снежины же это было адом. Тепло ворвалось в нее, как корень в благодатную землю. Острое, живое, неудержимое. Оно пронзило кожу, мышцы, кости – и достигло того места глубоко внутри, где спало то, что отец называл «семенем весны».

Что-то щелкнуло. На ее запястье, в месте, где его пальцы коснулись ее кожи, вспыхнул свет. Сине-серебристый, как отблеск луны на льду. И сложился в рисунок – сложный и ажурный. Узор пульсировал. С каждым биением по ее руке растекалась боль, глухая, ноющая, как будто что-то внутри ломало старые, замерзшие конструкции.

Она рванула руку назад. Дыхание, всегда ровное и бесшумное, прерывисто вырвалось из груди облачком пара. Первый за пятьсот лет.

Лука нахмурился.

– Вам плохо? – обеспокоенно воскликнул он. – Рука… у вас рука светится. Боже правый! Да вы… вы совсем легко одеты!

Она посмотрела на свое запястье. Узор расползался, плетя кружева из света и боли до локтя. Ее магия, ее холод пытались сдержать его, заморозить – и не могли. Это была чужая магия. Живая. Растущая.

«Заражение, – подумала она с ледяной ясностью. – Я заражена».

+И в этот момент из леса вышло нечто. Не волк и не человек. Ошибка системы – существо, рожденное в момент сбоя между мирами. Волколак. Его шерсть была сваляна льдом и старой кровью, глаза горели желтым, безумным светом голода. И от него веяло гнилой оттепелью, Распутицей.

Существо двигалось прямо на Луку. Снежина замерла. Холодный разум анализировал:

«Волколак. Агрессия направлена на объект. Если позволить ему совершить убийство – цель будет достигнута и Семя Зимы изъято. Миссия выполнена без личного участия. Эффективно».

Она заметила, как мужчина повернулся. Как его глаза расширились от ужаса. Но он не побежал, а шагнул вперед, заслоняя ее собой, своей широкой спиной в тонкой рубахе.

– Бегите! – скомандовал он, не оборачиваясь. – В дом! Дверь на засов! Живо!

Его рука потянулась к кочерге, валявшейся у порога. И в тот миг, когда его пальцы обхватили железо, по металлу пробежала рябь – и он зацвел. Металлический прут покрылся узором из теплой ржавчины, которая мгновенно сложилась в подобие листьев и ягод шиповника.

Волколак прыгнул на Луку, а Снежина – Клинок Зимы, дочь Стуженя, бесчувственный исполнитель Мороза – сделала шаг вперед и протянула руки. Она не нападала, а просто… дотронулась.

Пальцы, на которых теперь горели синие узоры, легли на бока волколака в момент его прыжка. И там, где они коснулись шерсти, плоть… кристаллизовалась. Изнутри наружу. В одно мгновение чудовище превратилось в изваяние из кристально чистого льда – со всеми мышцами, оскалом, безумием в глазах, застывшем навеки.

Статуя упала на снег и разбилась на тысячу осколков, которые тотчас растаяли, не оставив и влажного пятна. На глазах ошеломленного кузнеца.

И… тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Луки. Треском дерева внутри дома. Да странным, тихим жужжанием в ее руке – узоры светились теперь так ярко, что отбрасывали голубые тени на снег.

Она стояла, сжав кулаки, пытаясь заглушить боль, которая теперь растекалась по всей руке, до плеча, до ключицы. Узоры ползли, как живые лозы. И в центре самого большого, на ее ладони, что-то шевельнулось.

Маленький, хрустальный росток. Тонкий, как паутинка. И на его кончике набухала почка.

«Нет, – подумала она с ужасом. – Нет, нет, нет!»

Но было уже поздно.

Кузнец медленно обернулся. Его лицо было бледным от страха. Не перед существом, а… перед ней.

– Что вы…

Он не смог договорить и упал на колени. Рана на его плече, которую нанес волколак, сочилась кровью. Но не простой, алой, а золотистой, теплой жидкостью, которая пахла медом и смолой. Он попытался прижать к ней ладонь.

– Не трогай! – ее голос прозвучал резко и хрипло. Впервые за столетия. – Не… не лечи это.

Он посмотрел на нее с недоумением. И она с отчаянием вспомнила, что должна сделать. Протокол. Ее миссия. Она решительно шагнула к нему. Рука с растущим ледяным цветком потянулась к груди кузнеца, к месту, где билось его теплое, живое сердце. Один миг – и все закончится. Она вернется к отцу. Она будет чиста. Узоры исчезнут. Боль прекратится.

Пальцы дрогнули в сантиметре от его кожи. И по щеке прокатилась соленая жемчужина. Она никогда не плакала. Она не могла плакать! Но слеза была. Одна-единственная, тяжелая, она упала на снег между ними. И не просто не замерзла, а выросла.

Из этой капли вырос крошечный, идеальной формы цветок. Не ледяной. Настоящий. Подснежник. Белый, с зеленым стебельком. Он дрожал на ветру, такой хрупкий, такой невозможный в сорокаградусный мороз.

Лука посмотрел на цветок. Потом на ее светящуюся руку. А затем в ее белые, метельные глаза, в которых теперь, если приглядеться, мелькали не образы прошлых жертв, а его лицо. Его глаза. Его испуг.

– Кто ты? – изумленно прошептал он, держась за раненое плечо.

Она было открыла рот, чтобы рассказать о своей истинной природе. Дочь Мороза. Клинок Зимы. Сборщик Семени. Но слова застряли в горле, перекрытые новой волной боли – теперь уже в груди, прямо там, где должно быть сердце, которого у нее никогда не было.

Вместо ответа она тихо произнесла:

– Мне… больно.

И эта фраза была чудовищней признания, любой исповеди. Потому что она не могла чувствовать боль. Она не должна была чувствовать вообще ничего.

Кузнец кивнул и медленно поднялся. Его рана уже затягивалась золотистой пленкой. Но он не сводил глаз со Снежины.

– Пошли… в избу, – тихо сказал он. – Холодно. И у тебя… у вас на руке растет цветок.

Она растерянно взглянула на свою ладонь. Из почки раскрывался крошечный, хрустальный цикламен. Он таял от тепла ее собственной, только что появившейся крови.

Он повернулся и пошел внутрь, не сомневаясь, что она последует за ним. И она послушно отправилась следом. Потому что ее ноги, всегда ходившие по вечной мерзлоте, вдруг онемели. Потому что Осколок Сердца Стужи, спрятанный у груди, выл тонким, невыносимым визгом. Она достала его и вгляделась в хрустальный корпус. Голубой огонек метнулся к дверному проему, в котором исчез Лука, и застыл, яростно пульсируя.

Снежина осознала, что протокол был нарушен, миссия – заражена, а сам мир перевернулся с ног на голову. Она сделала шаг. Потом другой. И покорно вошла в его дом, переступив порог.

А вселенная, которую она знала, мир вечного холода и порядка, в это время треснула, как лед под первой весенней каплей.