Читать книгу Костер для Снегурки - - Страница 4

В доме кузнеца было тепло. Оно ударило в лицо Снежину, когда она переступила порог, словно кулаком. Но оно исходило не от горна – тот, как она заметила, был потушен. Это тепло пробуждения. Тихое, глубокое, выдыхаемое самими стенами. Изба представляла собой не просто жилище, а продолжение Луки. И она хворала – но болезнью не смерти, а… жизни.

Стены, сложенные из вековых бревен, дышали. Они расширялись и сжимались с тихим скрипом, будто огромное деревянное сердце. Напротив двери, в красном углу, где обычно висят иконы, лежала груда… корней. Извивающихся и покрытых нежной, розоватой кожицей. Они медленно шевелились, как спящие змеи, и из трещин сочился сладкий, земляной запах.

И повсюду в избе – узоры. Не ледяные, а теплые и… природные. Дерево стен покрылось живыми, выпуклыми наростами, похожими на струпья, только прекрасными. Они складывались в изображения: бегущего оленя, спирали солнца, дерева с корнями, уходящими в самое сердце дома. Магия Луки не просто лечила, а вспоминала лес, каким он был до топора, и создавала весну посреди лютой зимы.

На полках стояла глиняная посуда. В трещинах на чашках прорастала живая, золотистая жилка, походившая на молнию, застывшую в керамике. В углу, у печи, стоял веник. На его старых прутьях зеленели свежие дубовые листья.

В углу, у потрескавшейся лежанки, из щели в полу рос молодой побег березки, тонкий и нежный, с парой красноватых, осенних листочков. На столе, грубо сколоченном из плах, в глиняной плошке цвел… весенний белоцветник. Настоящий, с белым поникшим колокольчиком и желтыми пятнышками на кончиках лепестков. А в деревянной чаше лежали яблоки – морщинистые, зимние, но от них исходил такой сильный запах летнего сада, что у Снежины закружилась голова. Всего этого просто не могло здесь быть! Никак!

Или это от боли. Потому что узоры теперь покрывали всю ее правую руку и плечо, наползая на шею. Они светились ровным, навязчивым синим светом, и с каждым удара их пульса теплая, растущая магия дома Луки вступала с ними в борьбу. На ее коже то выступал иней, то таял, оставляя влажные рисунки, похожие на карту неизвестных земель, причиняя Снежине страдания.

– Садитесь, – кузнец указал на лавку у стола. Он двигался осмотрительно, словно вокруг спящего зверя. – Я… перевяжу вам руку.

– Не надо, – ответила она слишком резко. Ее собственный голос звучал теперь чужим. Грубым. Человеческим. – Это не поможет.

– Но она светится, – Лука осторожно присел напротив. Его добрые глаза изучали ее лицо. Она отводила взгляд, потому что знала, ее белые глаза пугали людей. Они отгоняли даже духов. Но он, кажется, совсем не боялся. Он был… озадачен. – И цветок. Он настоящий?

Она посмотрела на цикламен на своей ладони. Он медленно таял, капля за каплей, и каждая, падая на пол, застывала не льдом, а крошечными хрустальными побегами другого вида – то незабудкой, то фиалкой. На полу вокруг ее ног уже образовался маленький сад из ледяных соцветий, которые медленно испарялись, наполняя воздух запахом, которого не должно было быть зимой: ароматом цветущего луга.

– Я не знаю, что это, – сказала она правду.

Она действительно не знала. Она никогда не видела ничего подобного. Ее сила была магией сохранения, кристаллизации, сна… смерти. Не роста. Не жизни.

Кузнец стоял у печи, растапливая самовар щепками. Его спина, широкая в кости, но худощавая, была повернута к ней. Не оборачиваясь, он изрек.

– Сейчас чай будет. С медом. Мед – он от холода, говорят, помогает. Хотя… – он оглянулся. Взгляд снова упал на Снежину, на ее лицо. – Вы, гляжу, и не холодная вовсе. Вы… другая.

– Я… – она попыталась говорить, но голос сорвался и прозвучал скрипучим, как не смазанная дверная петля. – Я Снежина.

Имя, данное ей отцом. Ее миссия. Ее приговор и… провал.

– Снежина, – повторил он, обдумывая, как вкус незнакомой ягоды. – Красиво. А я Лука. Кузнец, если что. Вернее, был им когда-то.

Он махнул рукой в сторону холодного горна.

– А теперь… теперь больше по дереву. Оно… послушнее.

Он налил чаю в жестяную кружку, положил ложку липового меда, густого, янтарного, и поднес ей. Рука, протянутая через стол, была совсем рядом. И снова – протокол. Она должна была коснуться. Для изъятия нужен физический контакт. Ее рука, жемчужная, с едва заметными синеватыми прожилками под кожей, лежала на столе, сжимая Осколок. Она разжала пальцы.

Ледяной Компас, освобожденный от преграды, не упал, а завис в воздухе над ее ладонью, бесконечно вращаясь. Его голубой огонек раздвоился: одна стрелка, тонкая и яростная, тыкалась в грудь Луки. Другая, более тусклая, дрожащая, указывала на нее саму. Предательство.

И, не дожидаясь ответа, он потянулся, чтобы коснуться.Кузнец увидел это. Его глаза сузились. От пристального, ремесленного интереса. – Что это у вас? – спросил он. – Какая занятная штуковина. Никогда не видел таких.

– Нет! – ее крик ледяным осколком вонзился в тишину избы.

Она рванула руку назад. Компас упал на стол со звонким стуком, покатился и замер, указывая теперь обеими стрелками в потолок. Безумие.