Читать книгу 100 дней до 100 дней после - - Страница 2

Она считает дни вслух.

«Девяносто восемь, Алексей.»

Говорит по-русски с таким акцентом, что слова будто падают с непривычной высоты и разбиваются о камни мостовой, оставляя острые, звонкие осколки. Этот акцент режет слух – и парадоксально заставляет слушать внимательнее, ловить каждый изгиб интонации, каждый неправильный ударение, как ловят редкую монету в фонтане.

Лиам. Художник-реставратор из Ванкувера. В её документах – имя Liam, мужское, твёрдое. Она объяснила в первый же день: «Мои родители ждали сына. Получили меня. Но имя уже куплено, возврату не подлежит.» Говорила это с лёгкой усмешкой, но в углах губ пряталась тень – маленькая трещинка в фасаде уверенности.

У неё взгляд сканера. Не тепла, не любопытства – холодного, синеватого анализа. Она смотрит на фреску, на паркет, на тебя – и видит не целое, а потенциальные повреждения. Где краска отслоилась на микрон, где лак пожелтел неравномерно, где в структуре дерева зарождается невидимая пустота. Она просвечивает мир насквозь, и её диагноз всегда точен, безжалостно точен.

Я же – физик трещин. Моя работа – не просто чинить. Понимать напряжение. Читать историю разрушения, как карту. Камень, дерево, гипс – всё живёт под нагрузкой. Гравитация, влажность, перепады температур, вибрации города. Я вычисляю точку, где внутренний стресс превысит предел прочности материала. Где рождается трещина.

Предвидеть. Усилить слабое место. Иногда – не мешать разрушению, если оно исторически оправдано. Есть сколы на карнизах, которые оставили осколки снарядов в блокаду. Стирать их – преступление. Консервировать, оставляя как шрам, как память – вот мой долг.

Наша встреча была именно таким исторически оправданным разрушением. Не аварией, не катастрофой – а закономерным, почти неизбежным событием, которое оставляет след в биографии места. Мы оба это знали с той первой минуты в зале с облупившимися богами. Две параллельные профессии, сходящиеся в одной точке обречённости.

Она цинична до блеска. Говорит, что любовь – это биологический сбой, сбой в чистой логике организма. Гормональный терроризм, который захватывает разум и требует бессмысленных жертв. Она выстраивает теории, как бастионы – «теория малых катастроф», «принцип обратного отсчёта». Слушать её – всё равно что читать безупречный технический отчёт о неминуемой аварии.

Но сегодня…

Сегодня утром был апрельский обман – солнце, голубое небо, лёгкий ветерок. К полудню небо затянулось свинцом, ветер принёс с Финского залива колючую влажную хмарь. Мы вышли из особняка, и замок на её сумке – изящная металлическая змейка – замёрз. Вернее, внутрь механизма набилась мокрая пыль и замёрзла, сковав сталь. Она дергала молнию, всё сильнее, раздражённо бормоча что-то по-английски.

«Дай,» – сказал я.Она посмотрела на меня с вызовом, словно я посягнул на её территорию самообслуживания, но протянула сумку.

Я достал из кармана маленький флакончик со спиртом (в моей профессии это must-have – очистка кистей, инструментов) и скрученный в тугой жгут кусочек микрофибры. Не стал лить спирт прямо в замок – мог повредить ткань. Капнул на метал, втер в механизм, осторожно поводил собачку туда-сюда, разогревая и растворяя ледяную грязь. Работа заняла минуты три. В тишине, под холодным ветром, сконцентрированно, механически.

Когда щелчок раздался и молния поехала плавно, я поднял глаза. И поймал её взгляд.

Она не смотрела на сумку. Она смотрела на мои руки. Так, будто видела их во сне и только сейчас узнала. В её сканирующих, аналитических глазах не было ни оценки, ни расчета. Было чистое, незащищённое узнавание. Как будто в этих руках, в этих неловких, привычных к грубой работе пальцах, она прочла что-то важное. Текст, написанный на языке, которого не знает, но интуитивно понимает.

И в этот момент во мне что-то надломилось.

Не громко, не болезненно. С тихим, почти неслышным щелчком. Точь-в-точь как в моей работе: когда напряжение накапливается исподволь, годами, и наконец наступает момент, когда материал сдаёт. Не ломается, а именно сдаёт. Признаёт неизбежность внутренней перестройки. Это щелчок не разрушения, а капитуляции перед новой реальностью.

Я отдал сумку. Кивнул. Она сказала «спасибо» тем своим режущим акцентом. Мы пошли дальше.

Но трещина уже пошла. От того щелчка. Микроскопическая, невидимая. Но я, физик трещин, чувствую её. Знаю, что теперь она будет расти. Каждый день, каждое её «восемьдесят семь, Алексей», каждое совместное молчание в пыльном зале – будет давать нагрузку. И к сотому дню… К сотому дню произойдёт разлом. Чистый, контролируемый, предсказуемый. Исторически оправданный.

Я не покину этот город. Это моя аксиома. Моя мастерская в переулке у Смольного, где пахнет воском и старым деревом. Моя квартира на первом этаже старого дома, которую регулярно подтапливают соседи сверху – я уже перестал ремонтировать потолок, просто откатываю ковёр и жду, когда вода сойдёт в щели пола. Моя мать, которая звонит каждый вечер в ровно девять, чтобы спросить, поел ли я горячего. Мои якоря. Глухие, тяжёлые, вросшие в илистое дно Невы.

Она же – парусник. Лёгкий, стремительный, с высокой мачтой. Под флагом с кленовым листом. Зашла в мой порт не за грузом и не навсегда. На ремонт. На короткую стоянку. Чтобы починить что-то в своих парусах, в своём компасе. И уйдёт. Обязательно уйдёт, когда подует попутный ветер её контракта.

Мы договорились не врать. На второй день, за чаем в столовой для рабочих, она сказала это прямо, глядя не на меня, а в окно, где моросил дождь:

«Сто дней интенсивного присутствия. Никаких „навсегда“, никаких иллюзий, никаких проекций в будущее. Максимальное качество момента. Договорились?»

Её голос был ровным. Голосом человека, который составляет договор.

Я согласился. Просто кивнул.

Потому что зачем говорить? Я, который молча копил обиды на прошлое, на ту, что требовала вечных клятв, вечного «мы», вечного слияния в одно целое, пока не лопнули швы… Эта женщина предлагала обратное. Чёткие границы. Определённый срок. Отсутствие претензий на вечность.

В этом была извращённая, но кристальная честность. Как в моей работе: вот трещина. Вот её длина. Вот прогноз её развития. Никаких попыток сделать вид, что её нет. Только наблюдение. Только сопровождение к финалу.

«Девяносто восемь, Алексей,» – говорит она теперь утром, приходя на объект. И каждый раз этот акцент, это странное сочетание твёрдости имени и мягкости цифр, отдаётся во мне тем самым тихим щелчком.

Трещина растёт. Я фиксирую её рост. Это моя работа. И наш договор.