Читать книгу Линкос-парадокс - - Страница 4

Код не работал.

Линь уставился на экран, чувствуя знакомое раздражение – как зуд где-то глубоко в черепе, там, где мозг соприкасается с костью. Ошибка была где-то здесь, в этих трёхстах строках, спрятанная между скобками и точками с запятой, как змея в траве. Он видел её – почти видел – но каждый раз, когда пытался схватить, она ускользала.

Три часа ночи. Лаборатория пуста. Только он, экран и бесконечные строки кода, отражающиеся в стёклах очков.

Он снял очки, потёр переносицу. Глаза болели – тупой, ноющей болью, которая приходит от слишком долгого смотрения в одну точку. Нужно было спать. Стерн ненавидел, когда кто-то нарушал распорядок; если охранники доложат, что Линь опять торчит в лаборатории после отбоя, будет неприятный разговор.

Но код не работал. А Линь не мог уйти, пока не понимал почему.

Он откинулся в кресле, позволяя позвоночнику принять форму, которую мать называла «позой креветки». Мать. Она звонила на прошлой неделе, из Шанхая, где сейчас была глубокая ночь или раннее утро, он уже не помнил. Спрашивала, как дела, ест ли он нормально, не слишком ли холодно на этом его острове. Он врал, что всё хорошо. Она врала, что верит.

Код. Сосредоточься на коде.

Линь снова надел очки и уставился на экран.

Программа называлась «Паттерн-Хантер» – глупое название, придуманное в три часа ночи месяц назад, когда он ещё работал в Женеве. Идея была простой: вместо того чтобы человек искал структуры в послании, пусть компьютер делает это за него. Машинное обучение, нейросети, всё такое. Скормить данные, дать алгоритму покрутиться, посмотреть, что выплывет.

Проблема в том, что выплывало не то.

Вернее, выплывало слишком много. Алгоритм находил паттерны везде – тысячи, десятки тысяч, миллионы повторяющихся структур. Большинство были тривиальными: ну да, в математическом тексте часто встречаются скобки и знаки равенства, удивительное открытие. Некоторые были интересными, но бесполезными – красивые геометрические узоры, которые ничего не объясняли. И лишь единицы, крошечная доля процента, казались значимыми.

Казались. В этом и была проблема.

Линь не мог отличить значимое от случайного. Не потому что был глупым – он знал, что не глупый, тесты показывали IQ 167, и хотя тесты не измеряли ничего важного, всё равно приятно – а потому что критерии «значимости» были человеческими. Он искал то, что имело смысл для человека. Но послание создали не люди.

Что, если значимые паттерны выглядят как шум? Что, если шум – это сигнал, который мы не умеем читать?

Эта мысль не давала ему покоя уже вторую неделю.

Дверь лаборатории открылась. Линь вздрогнул, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе.

– Я так и думала.

Вера Ланцова. Конечно. Кто ещё будет бродить по станции в три часа ночи.

– Я не нарушаю правила, – сказал Линь машинально. – Технически отбой в полночь, но нигде не написано, что нельзя работать в своё…

– Я не Стерн. – Она прошла к своему рабочему месту и включила экран. – Мне всё равно, когда ты спишь.

Линь посмотрел на неё – на сгорбленную спину, на волосы, собранные в тот же небрежный хвост, что и всегда, на бледное лицо в свете монитора. Ланцова работала на станции неделю, и за эту неделю он перешёл от восторженного обожания к… чему? Уважению. Раздражению. Чему-то среднему.

Она была хороша. Очень хороша. Её мозг работал не так, как у других математиков – не последовательно, шаг за шагом, а какими-то прыжками, скачками, словно она видела короткие пути там, где остальные видели стены. Линь узнавал этот тип мышления. Оно было похоже на его собственное, только… глубже? Точнее?

Это раздражало. И восхищало. Одновременно.

– Над чем работаешь? – спросила Вера, не оборачиваясь.

– Паттерн-Хантер. Пытаюсь научить его отличать сигнал от шума.

– И как?

– Плохо.

Она хмыкнула. Это могло означать что угодно – сочувствие, понимание, насмешку. С Ланцовой никогда не знаешь.

– Покажи.

Линь развернул экран так, чтобы она могла видеть.

– Вот, – он указал на визуализацию. – Это послание, первые три месяца. Каждая точка – структурный элемент. Цвет – частота повторения. Размер – сложность.

Экран выглядел как галактика: тысячи светящихся точек разных оттенков, от холодного синего до горячего красного, разбросанных по чёрному фону. Кое-где точки собирались в скопления; кое-где тянулись нитями, похожими на волокна.

– Красиво, – сказала Вера.

– Бесполезно, – возразил Линь. – Смотри.

Он нажал клавишу. Изображение ожило – точки начали двигаться, перестраиваться, образуя новые конфигурации. Скопления распадались; нити сплетались в узлы; цвета менялись, перетекая друг в друга.

– Это динамический анализ. Алгоритм группирует элементы по сходству, потом перегруппировывает по связям, потом по контексту. И каждый раз получается другая картина.

– И?

– И я не знаю, какая правильная. – Линь откинулся в кресле. – Все они внутренне непротиворечивы. Все что-то объясняют. Но они не могут быть все правильными одновременно. Или могут?

Вера долго смотрела на экран. Потом сказала:

– Ты предполагаешь, что есть одна правильная интерпретация.

– А разве нет?

– Не знаю. – Она повернулась к нему. – Когда ты читаешь китайскую поэзию, есть одна правильная интерпретация?

– Это другое.

– Почему?

Линь открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Она была права. Он не знал почему.

– Послание – это язык, – продолжила Вера. – Или что-то похожее на язык. А языки… языки многозначны по природе. Одна и та же структура может значить разные вещи в разных контекстах.

– Но машины не понимают контекст.

– Вот именно. – Она снова повернулась к экрану. – Может, в этом проблема. Ты пытаешься найти паттерны механически. А нужно… – Она помедлила, подбирая слова. – Нужно позволить паттернам найти тебя.

Линь уставился на неё.

– Это звучит как какая-то дзенская фигня.

– Возможно. – Уголок её губ дёрнулся – почти улыбка. – Но иногда дзенская фигня работает.

Они проработали до рассвета.

Вернее, до того, что на Шпицбергене в октябре сходило за рассвет – слабое серое свечение на южном горизонте, которое продержалось часа два и снова угасло. Полярная ночь подступала; скоро солнце вообще перестанет показываться.

Линь любил это время. Размытые границы между днём и ночью, ощущение, что обычные правила не действуют. Можно работать когда хочешь, спать когда хочешь. Можно забыть о мире за стенами станции.

Но сейчас он забыл даже о времени.

– Смотри. – Вера указала на фрагмент данных. – Вот здесь.

Линь присмотрелся. Это был блок из середины третьего месяца – тот самый, с логическими операторами, над которым он бился неделю назад.

– Видишь эту структуру?

Он видел. Последовательность символов, которая повторялась трижды с небольшими вариациями. Его алгоритм пометил её как «возможно значимую» с вероятностью 67%.

– И что?

– Это не повторение. – Вера подвинулась ближе к экрану. – Это… рекурсия. Структура ссылается сама на себя.

Линь моргнул. Посмотрел снова.

И увидел.

Не три похожих элемента, а один элемент, вложенный в себя трижды. Как матрёшка. Как фрактал. Как…

– Как λ-исчисление, – выдохнул он. – Функция, которая принимает себя как аргумент.

– Именно.

– Но это же… – Линь вскочил и начал мерить шагами лабораторию. – Это меняет всё! Если у них есть рекурсия, у них есть вычисления по Тьюрингу. Они могут описать любой алгоритм. Любой!

– Могут, – согласилась Вера. – Вопрос – какие алгоритмы они описывают.

– Какие угодно! В том-то и… – Линь осёкся. Мысль, которая только что казалась блестящей, вдруг показала обратную сторону. – Подожди. Если они могут описать любой алгоритм, это значит…

– Это значит, что мы не знаем, что они описывают.

Линь медленно опустился обратно в кресло.

– Проблема остановки, – сказал он. – Мы не можем предсказать, что делает произвольная программа, пока не запустим её.

– И мы не можем запустить программу, пока не поймём, что она делает.

– Замкнутый круг.

– Замкнутый круг, – эхом отозвалась Вера.

Они сидели молча, глядя на экран. Рекурсивная структура мерцала перед ними – красивая, элегантная, совершенно непонятная.

– Но это всё равно прорыв, – сказал Линь наконец. – Теперь мы хотя бы знаем, что искать.

– Знаем?

– Рекурсию. Самоссылки. Вложенные структуры. – Он уже снова набирал код, пальцы летали по клавиатуре. – Я перенастрою алгоритм. Вместо того чтобы искать повторения, пусть ищет паттерны, которые содержат сами себя.

– И что ты надеешься найти?

Линь остановился. Посмотрел на неё.

– Не знаю, – признался он. – Но разве в этом не весь смысл?

К завтраку он был измотан, но счастлив.

Столовая гудела голосами – утренняя смена, техники и охранники, которых Линь видел каждый день и чьих имён не знал. Он взял поднос, навалил яичницы и бекона (Стерн следил, чтобы все ели нормально, особенно те, кто имел привычку забывать о еде), и нашёл свободное место у окна.

За окном было темно. Будет темно ещё долго.

– Можно?

Он поднял голову. Сара Нильсен – с чашкой кофе и тарелкой какой-то скандинавской каши, которую она ела каждое утро.

– Конечно.

Сара села напротив. Несколько минут они ели молча – или, в случае Линя, поглощали пищу с энтузиазмом человека, который только что вспомнил, что не ел двенадцать часов.

– Слышала, вы с Верой работали всю ночь, – сказала Сара.

– Откуда?

– Амира видела свет в лаборатории, когда делала обход серверной. – Сара отхлебнула кофе. – Нашли что-нибудь интересное?

Линь заколебался. Рекурсия была важным открытием – возможно, прорывом – но он не был уверен, стоит ли говорить об этом до того, как они с Верой всё проверят.

– Может быть, – сказал он уклончиво.

– Загадочно. – Сара улыбнулась. – Я не буду давить. Но если захочешь поговорить – не с математической, а с человеческой точки зрения – ты знаешь, где меня найти.

– С человеческой?

– Линь, тебе двадцать девять лет. Ты работаешь по шестнадцать часов в сутки над задачей, которая может изменить историю человечества. – Она посмотрела на него внимательно. – Это много для любого. Даже для гения.

Линь фыркнул.

– Я не гений.

– Профессор Беляев так не считает.

– Беляев преувеличивает. – Линь отодвинул пустую тарелку. – Я просто… вижу вещи. Паттерны. Связи. Это не гениальность, это… – Он пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать слово. – Это как слух. Кто-то слышит музыку, кто-то слышит шум. Я слышу структуры.

– И что ты слышишь в послании?

Линь замолчал. Вопрос был простым, но ответ – нет.

– Я слышу… – он начал медленно, – …что-то знакомое и что-то чужое одновременно. Как… как будто кто-то говорит на языке, который я почти понимаю. Отдельные слова узнаю, но предложения не складываются.

– И это расстраивает тебя?

– Нет. – Линь удивился собственному ответу. – Это… завораживает. Знаете, когда я был маленьким, отец показал мне оптическую иллюзию. Картинку, которая выглядит как ваза, а потом – как два лица. И я помню момент, когда впервые увидел оба изображения. Не по очереди, а сразу. Ваза И лица. Это было… – он замолчал, не находя слов.

– Расширение сознания?

– Что-то вроде. – Линь встал, собирая поднос. – С посланием такое же ощущение. Только иллюзия сложнее. И я пока не вижу второго изображения.

– Но веришь, что увидишь?

– Да. – Он сам не знал, откуда эта уверенность. – Да, верю.

Вера появилась в лаборатории около полудня.

Линь к этому времени уже успел переписать половину алгоритма, выпить четыре чашки кофе и дважды поругаться с компилятором, который упорно не хотел понимать его гениальные идеи.

– Как продвигается? – спросила она, садясь за своё место.

– Почти готово. – Линь не отрывался от экрана. – Ещё пару часов на отладку, потом можно запускать.

– Хорошо.

Она открыла свои файлы и погрузилась в работу. Линь краем глаза наблюдал за ней – как она сосредоточенно хмурится, как бегают по экрану её глаза, как пальцы то летают по клавиатуре, то замирают, когда мысль требует обдумывания.

Работать с ней было странно. Линь привык быть самым быстрым в любой команде – тем, кто видит решение раньше других, кто нетерпеливо ждёт, пока остальные догонят. С Верой было иначе. Иногда он опережал её, иногда она опережала его, но чаще они двигались параллельно, как два поезда по соседним путям.

Это было… непривычно. И приятно.

– Можно вопрос? – сказал он, не удержавшись.

– Можно.

– Почему ты занялась формальными языками?

Вера не ответила сразу. Её пальцы замерли над клавиатурой; на лице промелькнуло что-то – воспоминание? боль? – и исчезло.

– Потому что они имеют смысл, – сказала она наконец. – Всегда. Без исключений.

– А естественные языки не имеют?

– Естественные языки… – она помедлила. – Естественные языки созданы для того, чтобы люди понимали друг друга. Но люди не понимают друг друга. Говорят одни слова, слышат другие. Или говорят правду, а имеют в виду ложь. Или… – она махнула рукой. – Слишком много способов ошибиться.

– А формальные языки?

– Формальные языки говорят только то, что говорят. – Она повернулась к нему. – Нет подтекста. Нет двусмысленности. Нет лжи. Если утверждение истинно в формальной системе, оно истинно. Если ложно – ложно. Никаких «может быть», никаких «зависит от точки зрения».

Линь кивнул. Он понимал, о чём она говорит. Сам пришёл в программирование отчасти по той же причине: код не врёт. Код делает то, что написано. Если результат не тот, который ожидал – значит, ты ошибся, а не код.

– А это? – он указал на экран с данными послания. – Это формальный язык?

– Не знаю. – Вера смотрела на символы так, словно пыталась прожечь в них дыру взглядом. – Похож на формальный. Имеет структуру формального. Но…

– Но?

– Но чем дальше я изучаю, тем больше мне кажется, что это… что-то третье. Не естественный, не формальный. Что-то, для чего у нас нет категории.

Линь подумал об этом. Язык, который не вписывается в известные категории. Коммуникация, которая работает по другим правилам.

– Может, поэтому мы не можем его понять? – предположил он. – Мы пытаемся запихнуть его в наши рамки, а он в них не помещается?

– Возможно. – Вера снова повернулась к экрану. – Или, возможно, рамки нужно расширить.

К вечеру алгоритм был готов.

Линь запустил его на полном датасете – все двадцать два месяца передачи, терабайты данных, сжатые в цифровую кашу, которую предстояло просеять в поисках золота.

– Это займёт время, – сказал он, глядя на индикатор прогресса. – Часов шесть, может, больше.

– Тогда идём ужинать.

Он хотел возразить – сидеть и ждать, пока код работает, было почти физической потребностью – но желудок напомнил о себе громким урчанием.

– Ладно.

В столовой было шумно: вечерняя смена, плюс несколько человек из дневной, которые задержались. Линь заметил Майкла в углу – физик что-то сосредоточенно писал в блокноте, не обращая внимания на остывающий ужин. За соседним столом Морено рассказывал кому-то историю, активно жестикулируя своими сухими руками.

Они сели отдельно. Линь обнаружил, что голоден сильнее, чем думал – тарелка опустела за считанные минуты.

– Ты всегда так ешь? – спросила Вера.

– Только когда забываю поесть весь день.

– Это нездорово.

Линь пожал плечами. Он знал, что нездорово. Мать говорила то же самое. И врач на последнем медосмотре. И Стерн, который однажды буквально выволок его из лаборатории и отвёл в столовую, как нашкодившего ребёнка.

– Я работаю над этим, – сказал он, что было правдой. Работа шла плохо, но шла.

Вера кивнула и вернулась к своей еде. Несколько минут они ели в молчании – не неловком, а том комфортном, когда два человека могут находиться рядом, не чувствуя необходимости заполнять тишину словами.

– Расскажи о себе, – сказала Вера вдруг.

Линь поперхнулся.

– Что?

– О себе. – Она смотрела на него ровно, без выражения. – Мы работаем вместе неделю, и я ничего о тебе не знаю, кроме того, что ты хорошо программируешь и плохо спишь.

– А тебе интересно?

– Я спрашиваю.

Линь отложил вилку. Вопрос был неожиданным – Вера не казалась человеком, который интересуется чужими биографиями.

– Родился в Гуанчжоу, – начал он. – Вырос в Шанхае, когда отца перевели. Учился в Цинхуа – это как китайский MIT, только больше. Потом стажировка в Беркли, потом работа в DeepMind, потом… – он махнул рукой. – Потом всё это.

– Как ты попал в проект?

– Беляев нашёл меня. – Линь улыбнулся воспоминанию. – Позвонил в три часа ночи по шанхайскому времени. Я думал, это розыгрыш – типа, да, конечно, легендарный математик звонит мне лично. Но он был настоящий.

– Что он сказал?

– Что читал мою работу по формальной верификации квантовых протоколов. Что ему нужен кто-то, кто умеет видеть паттерны в хаосе. И что если я соглашусь, то буду работать над самой важной задачей в истории человечества. – Линь хмыкнул. – Довольно убедительный питч, согласись.

– И ты согласился.

– Мгновенно. – Он помолчал. – Знаешь, я всю жизнь чувствовал себя… не на своём месте. Слишком умный для обычных людей, недостаточно умный для гениев. Слишком странный для того, слишком нормальный для этого. Как будто я застрял где-то между категориями.

– И здесь ты нашёл своё место?

Линь подумал.

– Здесь я нашёл задачу, – сказал он. – Задачу, которая больше меня. Больше всех нас. И это… это хорошо. Это значит, что не важно, на своём я месте или нет. Важно только – могу ли я помочь решить задачу.

Вера смотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула – коротко, словно приняла какое-то решение.

– Понимаю, – сказала она. – Я тоже.

Результаты пришли в два часа ночи.

Линь проснулся от вибрации телефона – он настроил оповещение на случай, если алгоритм завершит работу. Несколько секунд он лежал в темноте, пытаясь понять, где находится; потом память вернулась, и он вскочил с кровати.

Одежда. Обувь. Коридор. Лаборатория.

Экран светился в темноте, как маяк.

Линь плюхнулся в кресло и открыл файл с результатами. Сердце колотилось – от возбуждения или от быстрой ходьбы, он не знал.

Алгоритм нашёл 847 рекурсивных структур.

Линь моргнул. Перечитал. Да, 847. Это было… много. Намного больше, чем он ожидал. Он открыл первую строку данных и начал просматривать.

Структура 1: вложенность 3, повторений 17, вероятность значимости 94%.

Структура 2: вложенность 5, повторений 8, вероятность значимости 91%.

Структура 3: вложенность 12, повторений 3, вероятность значимости 89%.

Дальше, дальше, дальше. Линь листал результаты, чувствуя, как нарастает странное ощущение – не эйфория открытия, что-то другое. Что-то тревожное.

Структуры были разными. Очень разными. Некоторые – простые, элегантные, похожие на знакомые математические конструкции. Другие – сложные, многослойные, уходящие в глубины, которые он не мог проследить. Третьи…

Третьи были странными.

Линь остановился на структуре 247. Уставился на визуализацию.

Это было похоже на… он не знал, на что это было похоже. Форма, которая не должна была существовать. Паттерн, который противоречил сам себе и при этом оставался непротиворечивым. Как если бы кто-то нарисовал лестницу Эшера, но не на бумаге, а в математике.

«Это неудобно», – подумал он. Странное слово, но другого не было. Структура была неудобной для его мозга. Смотреть на неё было физически неприятно – как пытаться сфокусировать взгляд на чём-то, что находится одновременно близко и далеко.

Он перешёл к следующей структуре. И следующей. И следующей.

Неудобные паттерны встречались всё чаще. К структуре 500 Линь понял, что у него болит голова – не от усталости, а от чего-то другого. Как если бы его мозг пытался вместить нечто, для чего не был предназначен.

Он закрыл файл. Потёр виски. Посмотрел на часы: почти четыре утра.

«Нужно поспать, – подумал он. – Утром покажу Вере. Утром разберёмся».

Но сон не шёл. Линь лежал в темноте своей комнаты и думал о странных структурах. О паттернах, которые были неудобными для человеческого мышления.

«Что, если это не баг, а фича?» – пришла мысль. – «Что, если они специально сделали так, чтобы было неудобно?»

Но зачем?

Ответа не было. Только вопросы, множащиеся в темноте, как отражения в бесконечных зеркалах.

Утром он показал результаты Вере.

– Восемьсот сорок семь, – сказала она, глядя на экран. – Много.

– Слишком много, – согласился Линь. – Но это не главное. Смотри.

Он открыл структуру 247. Вера прищурилась.

– Интересно.

– Интересно? – Линь едва не рассмеялся. – Это… это невозможно. Эта структура не должна существовать.

– Почему?

– Потому что она противоречит… – он замялся. – Я не знаю, чему она противоречит. Но она противоречит.

Вера долго смотрела на визуализацию. Её лицо было неподвижным, но Линь видел, как двигаются её глаза – сканируя, анализируя, разбирая на части.

– Ты прав, – сказала она наконец. – Это странно.

– Странно?

– Это структура, которая… – она подбирала слова. – Которая работает по правилам, несовместимым с нашими правилами. Но при этом внутренне непротиворечива.

– То есть?

– То есть они используют другую аксиоматику. – Вера повернулась к нему. – Не просто другие теоремы, а другие базовые предположения о том, как устроена реальность.

Линь переварил это.

– И поэтому нам неудобно на это смотреть?

– Возможно. – Вера снова посмотрела на экран. – Наши мозги эволюционировали, чтобы работать с определённым типом структур. Структур, которые встречаются в нашей вселенной, в нашей физике. А это… – она указала на визуализацию. – Это структуры из другой вселенной. С другой физикой.

– Или из того же самого, но увиденного под другим углом?

– Может быть. – Вера задумалась. – Знаешь, есть такая штука – теорема Гёделя. Она говорит, что в любой достаточно мощной формальной системе есть утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

– Я знаю про Гёделя.

– Но вот что интересно: эти утверждения можно доказать, если расширить систему. Добавить новые аксиомы. – Она помолчала. – Что если они показывают нам структуры, которые истинны в расширенной системе? Структуры, которые мы не можем понять нашими средствами, но можем понять, если… расширимся?

Линь почувствовал странный холодок вдоль позвоночника.

– Расширимся как?

– Не знаю. – Вера пожала плечами. – Пока не знаю.

День прошёл в работе.

Они разбирали результаты алгоритма, сортировали структуры по категориям, искали закономерности. К вечеру у Линя было ощущение, что он пытается собрать пазл, половина деталей которого из другого набора.

– Линь. – Голос Майкла прервал его сосредоточение.

– А?

– Ты уже четыре часа не вставал из-за стола. – Физик стоял рядом с чашкой чая. – Это нездорово.

– Я в порядке.

– Ты не в порядке. – Майкл сел на соседний стул. – Ты мигаешь реже, чем нужно. Твоя спина изогнута под углом, который заставляет меня волноваться за твой позвоночник. И ты бормочешь что-то про рекурсию уже полчаса.

Линь моргнул. Он не замечал, что бормочет.

– Серьёзно? – спросил он.

– Серьёзно.

Линь выпрямился – спина хрустнула протестующе – и потянулся.

– Ладно, – сказал он. – Может, небольшой перерыв.

– Небольшой перерыв – это отлично. – Майкл протянул ему чашку. – Чай?

– Спасибо.

Они сидели молча, глядя на экраны. Вера ушла час назад – что-то связанное со звонком от Беляева. Лаборатория была почти пуста; только Амира что-то делала в дальнем углу, её пальцы летали по клавиатуре с гипнотической скоростью.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросил Майкл.

– Нашли кучу вопросов, – ответил Линь. – Ответов пока нет.

– Это нормально. – Майкл отхлебнул чай. – Когда я начинал работать над квантовой гравитацией, первые пять лет я только задавал вопросы. Ответы начали приходить потом.

– Пять лет – это долго.

– Для некоторых задач – мгновение. – Майкл улыбнулся. – Терпение – не самая популярная добродетель среди молодых учёных, но одна из самых полезных.

Линь подумал о структурах, которые были неудобными для мозга. О паттернах, которые не вписывались в человеческие категории. О послании, которое было похоже на язык и не похоже одновременно.

– А если задача требует не терпения, а чего-то другого? – спросил он.

– Чего, например?

– Не знаю. – Линь поставил чашку на стол. – Изменения, может быть.

Майкл посмотрел на него внимательно.

– Изменения чего?

– Себя.

Молчание. Амира в углу продолжала печатать; клавиши стучали, как капли дождя по крыше.

– Это… – Майкл помедлил. – Это интересная мысль. И немного пугающая.

– Почему?

– Потому что изменение – это не всегда рост. – Физик поставил свою чашку рядом с линевой. – Иногда изменение – это потеря. Ты становишься кем-то другим, и тот, кем ты был, перестаёт существовать.

Линь подумал об этом. О матери, которая помнила его ребёнком и не узнавала во взрослом мужчине. О друзьях из детства, с которыми он больше не находил общего языка. О себе самом – том, кто когда-то мечтал стать космонавтом, и теперь был… кем?

– А если то, кем ты станешь, лучше того, кем был?

– Кто это решает? – Майкл пожал плечами. – Ты прежний или ты новый? Они могут иметь разные мнения на этот счёт.

– Звучит как философия.

– Всё звучит как философия, если копнуть достаточно глубоко. – Майкл встал. – Идём ужинать. Философствовать на голодный желудок вредно.

Той ночью Линь снова работал допоздна.

Он знал, что не должен. Знал, что Стерн будет недоволен. Знал, что его тело протестует – головная боль, резь в глазах, тяжесть в мышцах. Но остановиться не мог.

Структуры звали его.

Не буквально, конечно. Это были просто данные на экране, просто паттерны, просто… Но чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось ощущение, что за ними что-то есть. Что-то, что пытается сказать ему нечто важное.

Он открыл структуру 247 снова. Странную, неудобную, невозможную.

«Почему ты такая?» – подумал он. – «Что ты пытаешься мне показать?»

Ответа не было. Только тихий гул кондиционера и мерцание экрана в темноте.

Линь откинулся в кресле и закрыл глаза.

Структура стояла перед его внутренним взором – чёткая, объёмная, почти осязаемая. Он повертел её мысленно, посмотрел с разных сторон. Неудобство оставалось, но к нему примешивалось что-то ещё. Узнавание? Предвкушение?

«Ты не невозможна, – понял он вдруг. – Ты просто из другого мира. Мира, где другие правила. И если я хочу тебя понять, мне нужно… нужно…»

Что ему нужно, он не успел додумать. Сон накрыл его – внезапный, как обморок, – и последнее, что он запомнил, была структура, медленно вращающаяся в темноте за закрытыми веками.

Она была красивой. Страшной. Манящей.

Она была началом чего-то, чему он ещё не знал названия.