Читать книгу Линкос-парадокс - - Страница 5

Синтаксис – это скелет. Семантика – плоть.

Вера повторяла эту фразу про себя, как мантру, пока шла по коридору к лаборатории. Две недели на станции. Две недели погружения в данные, две недели бессонных ночей и коротких дней – если можно назвать «днями» те несколько часов серого полусвета, которые ещё оставались до полярной ночи.

Они разобрались со структурой. Или думали, что разобрались: рекурсивные паттерны, вложенные конструкции, логические операторы. Линь создал карту – огромную, многомерную визуализацию, которая занимала весь центральный экран лаборатории и выглядела как нервная система какого-то космического существа. Красиво. Впечатляюще.

Бесполезно.

Потому что знать, как устроено предложение, – не значит понимать, что оно говорит.

Дверь лаборатории отъехала в сторону. Внутри было непривычно людно: вся команда в сборе, даже Морено в своём кресле, даже Стерн у стены – молчаливый, наблюдающий.

– А, Верочка. – Беляев поднялся ей навстречу. – Хорошо, что пришла. Мы как раз собирались начинать.

– Начинать что?

– Новую фазу. – Он улыбнулся – устало, но с проблеском того энтузиазма, который она помнила по его лекциям в Принстоне. – Пора перейти от формы к содержанию.

Они расселись вокруг стола – не рабочего, заваленного бумагами, а другого, в дальнем конце лаборатории, где обычно проходили совещания. Линь нервно постукивал пальцами по столешнице; Сара что-то записывала в свой блокнот; Майкл сидел неподвижно, сложив руки на груди.

– Итак, – Беляев встал во главе стола, – позвольте подвести итоги. За последние две недели мы сделали значительный прогресс в понимании структуры послания. Благодаря работе Линя и Веры мы знаем, что оно построено на рекурсивных принципах, использует нечто похожее на λ-исчисление и содержит… – он помедлил, – …структуры, которые Линь поэтически назвал «неудобными».

– Это не поэзия, – буркнул Линь. – Это точное описание.

– Возможно. – Беляев кивнул. – Но описание чего? Мы знаем синтаксис. Мы не знаем семантику. Мы видим слова, но не понимаем язык.

– Разве это не одно и то же? – спросил кто-то из техников, сидевших в задних рядах.

– Нет. – Это сказала Сара, не поднимая глаз от блокнота. – Синтаксис – это правила комбинации символов. Семантика – это то, что символы означают. Можно выучить грамматику китайского, не понимая ни слова по-китайски.

– Именно. – Беляев указал на центральный экран, где всё ещё висела карта Линя. – Мы знаем, как они строят предложения. Теперь нужно понять, о чём они говорят.

– И как мы это сделаем? – спросила Вера.

Беляев посмотрел на неё – долгим, странным взглядом, в котором было что-то похожее на извинение.

– Для этого, – сказал он, – нам нужно вернуться к началу. К истории. К тому, с чего всё началось.

Он начал рассказывать, и комната затихла.

– Тысяча девятьсот шестидесятый год. Голландский математик Ганс Фройденталь публикует книгу под названием «Lincos: Design of a Language for Cosmic Intercourse». Космическое общение – звучит почти как научная фантастика, но Фройденталь был серьёзен. Он хотел создать язык, на котором можно было бы говорить с инопланетянами.

– Lincos, – пробормотал Линь. – Lingua cosmica.

– Именно. Идея была простой и, возможно, наивной: математика универсальна. Дважды два – четыре здесь, на Альфа Центавре и в галактике Андромеды. Если мы хотим говорить с другим разумом, начинать нужно с математики.

Беляев подошёл к экрану и вызвал изображение – старую, пожелтевшую страницу с формулами.

– Фройденталь начал с чисел. Простейших концепций: единица, множество, сложение. Потом – логика: истина, ложь, следствие. Потом – время, пространство, причинность. Шаг за шагом он строил язык, в котором каждое новое понятие определялось через предыдущие.

– Как в аксиоматической теории, – сказала Вера.

– Да. Как в математике. Lincos был попыткой создать универсальный фундамент – набор концепций настолько базовых, что любой разумный вид должен был их понять.

– Должен был, – повторила Сара. – Но понял ли?

Беляев улыбнулся.

– Об этом мы и собираемся узнать.

История продолжалась.

SETI – Search for Extraterrestrial Intelligence – начался в шестидесятые, набрал силу в семидесятые, пережил кризис финансирования в девяностые. Огромные радиотелескопы, направленные в небо. Миллионы часов прослушивания. Ничего.

– Молчание Вселенной, – сказал Беляев. – Парадокс Ферми. Если инопланетяне существуют, почему мы их не слышим? Версий было много: они слишком далеко, они используют технологии, которых мы не понимаем, они намеренно скрываются, их просто нет.

– А потом? – спросил Линь, хотя знал ответ.

– А потом – две тысячи тридцать четвёртый год. Проект SETI 2.0, квантовые детекторы нового поколения. Сигнал из системы Росс 128. – Беляев помолчал. – Сначала думали – ошибка. Потом – артефакт. Потом – три месяца проверок, перепроверок, независимых подтверждений. И наконец – официальное объявление.

Вера помнила тот день. Она была в Принстоне, работала над какой-то статьёй, когда пришло сообщение от коллеги: «Включи новости. Сейчас же». Она включила – и следующие несколько часов провела в состоянии, которое позже описывала как «математический шок». Мир изменился. Фундаментально, необратимо. И всё же продолжал существовать по тем же правилам, что и раньше.

– Но самое интересное, – продолжил Беляев, – не то, что мы получили сигнал. А то, как он был устроен.

Он вызвал на экран новое изображение – знакомые структуры, которые Вера изучала последние две недели.

– Они использовали Lincos. Модифицированный, расширенный, но узнаваемый. Они изучили наши передачи – те, что мы отправляли в космос последние пятьдесят лет. Они выучили наш язык.

– И ответили на нём, – сказала Вера.

– И ответили на нём. Но с изменениями. – Беляев указал на участок экрана. – Видишь эти структуры? Это не наш Lincos. Это… что-то другое. Что-то, что они добавили.

– Расширения, – сказал Майкл. – Новые концепции, которых не было в оригинале.

– Да. И вот вопрос: что эти концепции означают?

Молчание. Вера смотрела на экран, на переплетение линий и символов, и чувствовала странное ощущение – как стоять на краю обрыва и смотреть вниз, в темноту, которая может оказаться пропастью или просто тенью.

– Мы пытались интерпретировать их в рамках нашей математики, – сказала она медленно. – Но что если они не вписываются в наши рамки?

– Что если, – подхватил Беляев, – они показывают нам математику, которую мы ещё не открыли?

После совещания Вера осталась в лаборатории.