Читать книгу Бубен шамана. Книга 3 - - Страница 2

Первые дни в Журавлихе были днями молчаливого наблюдения и тяжёлой адаптации. Их тела, привыкшие к разреженному, заряженному воздуху Эфирии, здесь задыхались от копоти и влажного холода. Их слух, отточенный на различении тончайших обертонов, оглушался однообразным рёвом машин. Даже бубен, лежавший на грубой деревянной лавке в углу избы, казался бесполезным артефактом – реликтом мира, которого больше не существовало.

Коробейников, несмотря на хромоту, сразу же погрузился в работу. Он разыскал в окрестных деревнях нескольких старых знакомых – таких же опальных инженеров, механиков, которых «Прогресс» отбросил за «неэффективность» или «суеверия». Их собралось пятеро. Вместе с Кириллом они образовали мозговой центр «Голоса тайги». Их мастерской стал полуразрушенный сарай, где под покровом шума ветра и далёкого гула Парограда они разбирали трофейное оборудование «Прогрессоров» – сломанные глушители, детали автоматов, примитивные эфирные детекторы.

– Принцип тот же, – бормотал Коробейников, разбирая на части устройство, похожее на рупор с кварцевой диафрагмой. – Но огрублённый. Упрощённый для массового производства. Они не настраиваются на духа места. Они просто создают зону такого мощного шумового давления, что любой тонкий резонанс гасится. Грубо, но эффективно. Как выстрел из пушки по скрипке.

– Можно создать резонансный подавитель для их устройств, – предложил один из инженеров, лысый, нервный человек по фамилии Седов. – Если найти их рабочую частоту…

– Они умны, – покачал головой Кирилл. – У них сменные кварцевые сердечники. Частота плавающая. Нужно что-то более… универсальное.

Игнат тем временем пытался сделать то, что у него получалось в Эфирии – слушать. Он уходил в ещё не тронутые вырубкой уголки леса, садился на корни старой лиственницы, клал бубен перед собой и закрывал глаза. Но вместо сложной симфонии жизни он слышал лишь боль. Шепот деревьев, сок которых отравлен кислотными дождями из труб Парограда. Ропот подземных вод, вынужденных течь по искусственным, чугунным руслам. Тихий, надрывный плач мелких духов-хозяев, запертых на своих крошечных пятачках земли, окружённых со всех сторон железом и бетоном.

Однажды, в одном таком месте – у старого, полузасохшего родника, – к нему явился дух. Не могучий Берендей, а нечто маленькое, дрожащее, похожее на комочек мха с двумя тлеющими угольками глаз. Он боялся даже приблизиться.

*Шум…* – донёсся до Игната слабый, испуганный писк. *Железный шум… он ест мысли. Он режет корни. Он хочет, чтобы всё было ровно… и мёртво. Ты… ты принёс тихую песню?*

– Я пытаюсь, – мысленно ответил Игнат. – Но моя песня слаба против их грома.

*Одна песня – да,* – прошептал дух. *Но если споют все… Если камни под землёй, вода в жилах земли, деревья, даже травинки… если все споют одну ноту… ту, что в твоём деревянном сердце… может, шум отступит?*

Идея была безумной. Но она засела в голове. Что, если бубен – не инструмент для создания звука, а камертон для синхронизации? Для того, чтобы дать голос самой земле, чтобы она зазвучала в унисон, создав резонанс, который не заглушить никаким шумом?

Он вернулся в деревню с этой идеей. Варя выслушала его скептически.

– Духи? Ну хорошо. А люди? Люди в Парограде не услышат твоих духов. Они слышат гудки смены и команды по рупорам. Им нужно что-то… осязаемое.

И тогда родился план. Сложный, многослойный, как сама реальность, которую они пытались изменить.

Первый слой: саботаж. «Голос тайги» активизировался. Теперь их диверсии стали тоньше. Они не просто резали трубы. Они встраивали в паровые магистрали и вентиляционные шахты Парограда крошечные, изготовленные по чертежам Коробейникова, резонаторы. Эти устройства были настроены не на разрушение, а на искажение. Они заставляли паровые свистки фальшивить, гудки сирен звучать на полтона ниже, создавая у людей подсознательное ощущение дискомфорта, дисгармонии. Это была война на уровне психики.

Второй слой: пропаганда. Кирилл, с его знанием риторики «Прогрессоров», взялся за листовки. Но это были не призывы к бунту. Это были вопросы. «Тебе комфортно в тишине между гудками?», «Помнишь запах дождя в тайге?», «Что шепчет ветер в твоей новой железной комнате?». Их разбрасывали в цехах, подсовывали в пайки. Это была работа с тоской, которая, как обнаружилось, жила даже в самых ревностных сторонниках «Порядка».

Третий, самый сложный слой: ритуально-технологический. Игнат, с помощью Вариных людей, стал искать и тайно отмечать уцелевшие места силы. Не для того, чтобы черпать оттуда энергию, как делали «Прогрессоры». Для того, чтобы… «настроить» их. С помощью бубна. Он приходил на каменную гряду, к древнему одинокому кедру, к истоку ручья и не бил в бубен. Он настраивал его, как когда-то в Эфирии, позволяя ему резонировать с тихим, почти угасшим голосом места. И бубен, впитывая эту вибрацию, начинал сам издавать едва слышный, чистый тон. Этот тон Игнат «записывал» – не на бумагу, а на специально подготовленные кварцевые пластинки, которые для него изготавливали по эфирийским воспоминаниям.

Эти пластинки становились ядрами для новых устройств – не глушителей, а «усилителей тишины». Их планировалось установить по периметру Парограда, создав акустический контур, который бы усиливал природные голоса, а не подавлял их.

Но для работы в масштабах всего города нужна была центральная, невероятно мощная установка. И тут взоры всех невольно обратились к Центральной башне-резонатору Парограда. К его стальному сердцу.

– Это самоубийство, – заявил Седов. – Туда не пробраться. Там круглосуточная охрана, автоматы, приборы слежения.

– Туда и не нужно пробираться, – сказала Варя, и в её глазах вспыхнул знакомый, рискованный огонёк. – Туда нужно быть приглашённым. Под видом рабочих. Или… пленников.

План созревал, обрастая деталями и рисками. Они были похожи на горстку алхимиков, пытающихся превратить свинец в золото, имея под рукой лишь горсть пепла и веру. Но они были вместе. И у них был камертон. Молчащий, но живой.

Однажды ночью, когда Игнат в очередной раз пытался настроить бубен у старого родника, случилось неожиданное. Пластинка в его руках, заряженная «голосом» воды, вдруг ярко вспыхнула и… запела. Не просто тон. Короткую, ясную музыкальную фразу. Мелодию, которую Игнат слышал лишь раз – в Хрустальных Руинах Эфирии. Эхо последней песни погибшего резонатора.

Бубен в его руках дрогнул и отозвался. Глухим, сочувствующим ударом, как сердце, узнавшее родную боль.

Они нашли общий язык. Голос гибнущей Эфирии и голос угнетённой Сибири. Это был ключ. Не к силе. К пониманию. Пониманию того, что болезнь одна и та же. И лекарство, возможно, тоже.

Игнат вернулся в избу, где в тусклом свете масляной лампы Коробейников что-то чертил, а Варя чистила единственный пистолет.

– Я знаю, что делать, – тихо сказал он. – Мы строим не оружие. Мы строим мост. Мост между двумя ранами. И по нему должна пройти не армия, а одна-единственная нота. Нота исцеления.

Он посмотрел на бубен, который теперь, в свете лампы, казалось, хранил в своих узорах отблеск далёких кристаллов и тень сибирских кедров.

– Пора дать слово самой Земле. И тому, что осталось от неё по ту сторону разлома.