Читать книгу Моя мать прокляла мое имя - - Страница 14

Ольвидо

Ольвидо ужасно стыдно плакать перед детьми, а уж перед Фелиситас особенно. Дети способны воспринимать разницу между собой и взрослыми. Взрослые старше, они должны быть мудрее и брать на себя ответственность. Когда дети чувствуют, что взрослый совсем не такой, они ощущают себя в позиции «старшего», и это их тяготит. Ольвидо хорошо знает, как это бывает.

Виктория Оливарес забеременела в девятнадцать. В то время большинство женщин чуть старше двадцати уже имели второго или третьего ребенка. Они умели заботиться о своих детях и мужьях, о своих домах, садах и огородах, о своем небольшом бизнесе и о себе. И самое главное, они умели быть хорошими соседями. У тебя нет молока? Не переживай, я накормлю твоего ребенка завтраком, обедом и ужином. Ты вернешься с работы поздно? Я присмотрю за твоим малышом. Я уже присматриваю за шестью. Ну сколько хлопот доставит еще один? Твоя дочка выросла из своей одежды? Вот, возьми. После дочери у меня рождались только сыновья. Я хотела сэкономить и перешить ее платья, но наш папа был не очень доволен таким решением.

Ольвидо росла, наблюдая, как соседки заботятся о своих детях и о ней самой. У каждой были собственные методы, чтобы добиться ее послушания. Кто-то оставлял ее голодной, если она жаловалась, что фасоль пересолена. Кто-то бил ремнем, если она не унималась и продолжала тащить в рот жуков. Их соседка донья Жинебра снисходительно дала ей понять, что грешно играть с фигурками святых, как с куклами, а другая соседка шлепнула ее Библией по затылку за то, что она начала есть, не помолившись.

Эти наблюдения пригодились Ольвидо, когда ей пришлось заботиться о своей матери. Никакого рукоприкладства она, конечно, себе не позволяла, но подражала строгому тону и угрожающим позам своих соседок. Она вставала в дверях, расставив ноги, уперев руки в бока, и, глядя матери в глаза, требовала: «Отнеси обратно этот лотерейный билет. Ты должна была купить кукурузу», или «Скажи дону Фабиану, что твоя игра в шахматы была ошибкой. Ты дашь ему десять помидоров с нашего огорода, если он вернет хотя бы половину того, что ты ему проиграла», или «Верни это кольцо дону Панчо. Он не собирается спасать тебя от долгов, и мне не нравится, как он пялится на мои ноги».

Ольвидо стала матерью еще до того, как зачала собственного ребенка. Задолго до знакомства с отцом Ангустиас она поклялась, что сделает все возможное, чтобы ее ребенок никогда не почувствовал того, что чувствовала она, видя, как ее никудышная мать поздно ночью вваливается в дом с пустыми бутылками и еще более пустыми карманами. Однако в стремлении к идеалу несовершенство неизбежно. Иногда Ольвидо нуждалась в помощи Ангустиас – обычно когда дело касалось англоязычных документов и новомодной техники, – однако старалась, чтобы такая зависимость не вошла в привычку. Ангустиас было о чем беспокоиться – хорошо учиться в школе и не сбиться с божьего пути, – но взрослые дела точно обошли ее стороной. Она не грызла ногти из-за переживаний, как они будут оплачивать счета за дом. Не страдала бессонницей из-за того, что слишком много думала о материнском здоровье. У нее не развилась язва из-за страха, что однажды она вернется домой, а матери там не окажется.

– Кто ее увел? – спросила однажды вечером Ольвидо донью Жинебру.

– Ростовщики. Они пришли, когда ты была на работе. Но кто именно, я тебе не скажу. Ради твоего же блага.

Кто ее увел? – должна была бы спросить Ангустиас, если бы Ольвидо не заботилась о ней.

– La Migra[40], – сказали ей потом. – Не ходи в полицию. Ради своего же блага.

Фелиситас, похоже, беспокоится об Ангустиас не так сильно, как Ольвидо приходилось беспокоиться о Виктории, и все же Ольвидо разочарованно качает головой. Имя Ангустиас не сработало. Ольвидо подвела ее. Несмотря на все ее старания, Ангустиас выросла в настоящую Викторию. Да, речь не идет о пустых бутылках и огромных долгах, так хорошо знакомых Ольвидо, но налицо пустые карманы и дочь, которую тошнит от постоянных переживаний.

Что изменилось бы, если бы Ангустиас послушала ее тогда, до того, как сбежала? Какой стала бы ее жизнь? Ольвидо задавала себе этот вопрос миллион раз, и лишь услышав, как Фелиситас шепчет «¿Abuela?», она задается совсем другим вопросом. Изменится ли жизнь ее внучки? Станет ли лучше? Счастливее?

– ¡Abuela! – Ольвидо вздрагивает, когда мельчайшие капельки духов проносятся сквозь ее щеки. – Все нормально? – спрашивает Фелиситас, в ее округлившихся глазах отражается беспокойство. Ольвидо кивает, и Фелиситас опускает флакон, который выставила перед собой словно крест – главное оружие против дьявола. – Хорошо, тогда поторопись. А то я уже устала.

Ольвидо хмурится:

– Поторопиться с чем?

– Тренируйся. Я не собираюсь все время писать за тебя письма и поднимать вещи.

– Письмо было твоей идеей, – замечает Ольвидо.

– Да уж. Самой глупой идеей в моей жизни.

– Согласна.

Фелиситас ехидно улыбается:

– Чем быстрее ты научишься быть независимой, тем меньше мне придется с тобой общаться.

Ольвидо смеется:

– Ты собираешься учить меня независимости? Я была независимой с самого рождения. Мне пришлось практически перерезать собственную пуповину. (Фелиситас с отвращением высовывает язык.) Más sabe el diablo por viejo que por diablo[41], – говорит Ольвидо, растягивая слово «viejo»[42]. – Знаешь, что это значит?

– Дьявол знает больше… – неуверенно переводит Фелиситас.

– Да. Продолжай.

– От старости, а не оттого, что он дьявол.

Ольвидо кивает:

– Именно так. Это значит, что опыт в состоянии дать гораздо больше мудрости, чем врожденные умственные способности. У тебя могут быть хорошие мозги, но у меня шестьдесят два года нажитых знаний.

Фелиситас скрещивает руки на груди:

– А это не ошибка? Должно ведь начинаться с el diablo sabe más? Сначала идет существительное.

– Необязательно. Не знаю, как насчет английского, но в испанском можно менять порядок слов, не меняя значения фразы, зато интонацией можно передавать разные чувства, – Ольвидо вытягивает руки вперед и разводит их в стороны, словно поэт или оперная певица.

– Вообще-то все не совсем так, правда? – усмехается Фелиситас. – Я не старая, а прямо сейчас могу научить тебя кое-чему. – Кончиком указательного пальца она надавливает на носик пульверизатора одного из многочисленных флаконов, стоящих на полке. Ароматные капельки летят в сторону Ольвидо и исчезают, не успев приземлиться на ее рубашку. – Разве нет? – Фелиситас пшикает снова и снова. – Разве нет?

– Да! – выкрикивает Ольвидо. – Теперь прекрати! Ты тратишь очень дорогие духи. – Она тянется к флакону, забыв, что ее пальцы лишь просочатся сквозь него. Флакон сдвигается на полмиллиметра, чего не заметит обычный глаз, неспособный видеть призраков.

– Чем-то дорогим не пахнет, – не унимается Фелиситас. – Запах какой-то старушечий.

– Что за ерунда. Прекрати.

Фелиситас морщит нос:

– Да, так и есть. Фу. Надеюсь, я никогда не буду так пахнуть. Надеюсь, я умру молодой.

– Прекрати! – кричит Ольвидо.

Ее неумелые пальцы пытаются обхватить флакон, но не удерживают его, и он летит на пол. Фелиситас удается его поймать, прежде чем он разлетится вдребезги.

– Бог все слышит, – с укором говорит Ольвидо, не обращая внимания на замечание Фелиситас о ее неосторожности. – Con la muerte no se juega[43].

– Если я не должна играть со смертью, значит, надо говорить «смерть все слышит», разве нет?

– Что? Нет. Нет никакой смерти. Есть только Бог.

– Значит, Бог убивает?

– Да!

– Значит, тебя убил Бог?

Ольвидо притворно кашляет, чтобы скрыть смятение.

– Нет! – наконец отвечает она. – Бог не убивает людей.

– Но ты же сказала…

– Ты прямо как твоя мать! – восклицает Ольвидо, прижимая кончики пальцев к вискам.

– Какую ее часть ты имеешь в виду? – с вызовом спрашивает Фелиситас. – Ту, которая тебе не нравится, или ту, которую ты ненавидишь?

Ольвидо хмурится в замешательстве:

– Я не ненавижу твою маму.

– Значит, она тебе просто не нравится?

Ольвидо вздыхает. Ну конечно, Фелиситас все неверно понимает и любит поспорить. Она же дочь Ангустиас.

– Вовсе нет. Я имела в виду, что когда я пыталась поговорить с ней о Боге, она задавала вопросы, на которые у меня нет ответа. Почему Господь спас только семью Ноя? Почему он послал нам своего сына, а не дочь? Откуда мы знаем, что Бог – это он? Мой ответ: «Я не знаю». Понимаешь? Я. Не. Знаю. Но, как я уже сказала, más sabe el diablo por viejo que por diablo.

Фелиситас топает ногой.

– Ладно, vieja[44], а скажи, как ты умудрилась сдвинуть это? – спрашивает она, беря в руки духи.

Ольвидо переводит взгляд с флакона на свои руки и обратно.

– Я не знаю, diablita[45], – признается она. – Ты мне скажи. Научи меня чему-нибудь.

Фелиситас ходит взад-вперед несколько секунд и останавливается.

– Злость, – говорит она. – Твоя злость подпитывает твои движения. Но! – Она поднимает указательный палец, предотвращая комментарии Ольвидо. – Не думаю, что одной злости достаточно. Ты всегда злишься, однако до сих пор тебе ничего не удавалось сдвинуть.

– Я не всегда злюсь, – возражает Ольвидо.

– Этот флакон. Что в нем такого особенного? – Фелиситас наклоняется и рассматривает духи со всех сторон.

– Ничего, – отвечает Ольвидо.

Фелиситас царапает этикетку из тонкого алюминия.

– Ты разве не говорила, что они дорогие?

– Я сказала неправду.

– Хм… – Резким движением Фелиситас брызгает духами в лицо Ольвидо. – Что чувствуешь?

– Злюсь, – резко отвечает Ольвидо.

– Хорошо! Давай руку. (Ольвидо неохотно берет протянутую руку. Ее пальцы проходят сквозь нее без труда.) Любопытно… – Фелиситас постукивает себя по подбородку. – Иди за мной.

Ольвидо подчиняется и идет за ней в спальню, подходит к тумбочке.

– Возьми свою Библию, – приказывает Фелиситас и добавляет «пожалуйста», когда Ольвидо отказывается. – Но сосредоточься. Представь, как ты это делала раньше, когда была жива.

– Невежливо напоминать умершему человеку, что он мертв, – упрекает Ольвидо, но тянется за Библией. Она пытается вспомнить ее текстуру, мягкую кожу, грубоватую по краям в тех местах, где от ее пальцев остались серые вмятины на черной обложке. Ей кажется, что она ощущает золотые бороздки каждой буквы. – Я ее чувствую! – Ольвидо радостно улыбается.

Лицо Фелиситас остается серьезным.

– Отлично. Теперь попробуй взять мою руку. Еще раз сконцентрируйся. Представь, как твои пальцы касаются моих. Вообрази, какие они на ощупь.

Но пальцы Ольвидо ее не слушаются. Фелиситас складывает руки за спиной и расхаживает по комнате, словно детектив в черно-белом фильме. Потом внезапно останавливается и тут же поворачивается, пытаясь придать сцене драматический эффект.

– Ты знаешь, что такое мышечная память? – спрашивает она, и Ольвидо кивает. – Уверена? Мышечная память – это…

– Я знаю, что это такое.

– Вот видишь, ты опять злишься. «Я не всегда злюсь», – передразнивает Фелиситас плаксивым тоном. – Ты часто трогала те духи? (Ольвидо кивает.) Ну тогда все понятно. Твое тело, или что там от тебя осталось, помнит только ощущения от конкретных вещей. Ты никогда не брала меня за руку, потому и не можешь вспомнить, как это делается.

Ольвидо не уверена, но в словах Фелиситас ей слышится обвинение.

– А как же все остальные предметы в доме, которые я не смогла удержать?

– Возможно, ты не сосредоточивалась?

– Когда я двигала духи, я вообще не сосредоточивалась.

– А по-моему, даже очень. Тебе же хотелось отобрать их у меня, правда? Тебя это так раздражало. – Фелиситас ехидно улыбается.

Ольвидо вздыхает:

– Значит, я никогда не смогу прикоснуться к вещам, к которым не прикасалась раньше.

Фелиситас пожимает плечами:

– Не знаю. Ладно, дай пять.

Ольвидо делает глубокий вдох и представляет, как ее ладонь прижимается к ладони Фелиситас. Она прекрасно знает эти ощущения. В Грейс она пожимала столько рук, больших и маленьких, мягких и грубых, чистых и грязных. Но сейчас ее рука снова проскальзывает сквозь руку внучки.

– Попробуй еще, – советует Фелиситас.

Ольвидо снова представляет их прижатые друг к другу ладони, идеально выровненные пальцы. Ладонь Фелиситас должна занимать половину ее ладони, но какая она на ощупь? Теплая или прохладная? Сухая или влажная? Может быть, кончики ее пальцев огрубели от игры на музыкальном инструменте? Но играет ли Фелиситас на каком-нибудь инструменте?

Неведение вызывает неприятный, призрачный жар на щеках, но Ольвидо не задает вопросов. Она предпочитает потратить полчаса на безуспешные попытки, чем признать, что не знает самых простых вещей о девочке, которая так на нее похожа и носит ее фамилию.

– А ты не любила играть в ладушки, когда была маленькой? – спрашивает Фелиситас, садясь на кровать. Она опирается подбородком на свободную руку и изо всех сил старается не закрыть глаза.

– Что? Какие оладушки?

– Ладно, проехали.

Проходит час. Фелиситас не может держать глаза открытыми дольше двух секунд, но ее рука продолжает двигаться взад-вперед синхронно с рукой бабушки.

– Почему ты мне помогаешь? – спрашивает Ольвидо.

– Я же тебе говорила. Чем скорее ты научишься делать все сама, тем скорее оставишь меня в покое и… – бормочет Фелиситас.

– Какая ты грубая, – прерывает ее Ольвидо. Смущение, которое она чувствует глубоко внутри, подступает к горлу и заталкивает обратно слова благодарности.

– Куда ты деваешься, когда тебя нет в доме? – любопытствует Фелиситас, делая паузу, чтобы покрутить уставшей кистью.

Это простой вопрос, предполагающий простой ответ, но, как заметила Ольвидо, для Фелиситас знание – источник силы.

– Почему ты не хочешь рассказать маме об особенностях своего зрения?

– Каких особенностях?

– О своей способности видеть духов.

– Тебя это не касается, – говорит Фелиситас, вытягивая руки, чтобы продолжить попытки.

Ольвидо повторяет ее движение.

– Ну тогда тебя не касается, куда я деваюсь.

– Ладно.

– Ладно.

Рукам Ольвидо вновь не удается коснуться рук Фелиситас. Если бы только она могла уцепиться за реальный мир, то и часа бы не прошло, как она добилась бы любого признания.

Но так даже лучше. Вопросы ведут к ответам, а ответы – к скандалам. С Ангустиас так было всегда. И Фелиситас права, ее отношения с матерью Ольвидо не касаются. Фелиситас ей не дочь, она за нее не отвечает.

– Ладно, – повторяет Фелиситас, желая оставить за собой последнее слово. Ольвидо не возражает.

Когда Фелиситас уже еле-еле двигает руками, Ольвидо решает прекратить попытки.

– Иди. Не хочу, чтобы ты тут заснула. Твоя мама запаникует, если проснется и не увидит тебя рядом.

Фелиситас кивает и встает.

– Продолжай пробовать, – говорит она и идет к двери.

Ольвидо следует за ней в гостиную и наблюдает, как внучка ныряет под одеяло. Когда Фелиситас начинает глубоко и ровно дышать, Ольвидо подходит к Ангустиас. Она протягивает руку, чтобы дотронуться до волос дочери, но пальцы просачиваются сквозь них, словно шепот ветра. Это нечестно. Ее пальцы должны помнить. Целых семнадцать лет они касались этих волос, гладили эти щеки, похлопывали эти плечи. Конечно, все выглядело иначе. Волосы были гуще. Щеки полнее. Плечи более хрупкие. Это уже не та Ангустиас, которая, увидев страшный сон, бежала к Ольвидо. Эта Ангустиас проверяет, нет ли чудовищ под кроватью, и грозит им пальцем.

Возможно, Ольвидо ошиблась. Ангустиас совсем не похожа на Викторию, и Фелиситас вовсе не обременена таким же грузом, как когда-то Ольвидо. Возможно, воспитание Фелиситас пошло Ангустиас на пользу. Материнство заставило ее повзрослеть. И все же Ольвидо уверена, что лучше бы все сложилось иначе. Ангустиас могла стать матерью в более подходящем возрасте, и ей не пришлось бы взрослеть так быстро.

Но Фелиситас – это уже данность, она здесь, и потому Ольвидо может вернуться в свою спальню и вспомнить Соломонову притчу: «Кто стремится к любви, забывает обиду, а злопамятный теряет друга»[46].

Стремится к любви, стремится к любви, повторяет она до восхода солнца, упуская из виду, что обязательное условие для исполнения ее желания – это прощение.