Читать книгу Психолог для смерти - - Страница 1

Я ненавидел вторники. В этом не было никакой мистики, детских травм или суеверий, лишь сухая, выверенная годами профессиональная статистика. Именно по вторникам, словно сговорившись, ко мне на прием записывались самые… утомительные клиенты. Не буйные, не трагичные, не сложные случаи, которые заставляли мозг работать на пределе, а именно утомительные. Те, кто приходил не для того, чтобы решить проблему, а чтобы еще раз с упоением о ней поговорить. Те, кто годами лелеял свою тревожность, как редкий, экзотический цветок, и аккуратно поливал ее все новыми и новыми фобиями, ревниво оберегая от любых попыток «исцеления».

Мой кабинет на последнем этаже старого московского дома с потрескавшимся фасадом и неожиданно интеллигентным лифтом был моей крепостью, моим убежищем от хаоса. Я создавал его годами, вкладывая в каждую деталь частичку своего понимания человеческой души. Стены, выкрашенные в спокойный серо-голубой цвет, который, согласно исследованиям, подсознательно снижает уровень кортизола. Тяжелые книжные шкафы из темного, почти черного дерева, пахнущие пылью, старой бумагой и немного воском. Они были забиты не только профессиональной литературой – от Фрейда до Ялома, – но и томами по философии, истории и даже поэзией. Иногда цитата из Сенеки помогала лучше, чем часовая когнитивно-поведенческая терапия. Два глубоких кожаных кресла, обивка которых помнила сотни историй, стояли друг напротив друга, разделенные низким кофейным столиком из цельного спила дуба. Все здесь было создано для того, чтобы успокоить, расположить к беседе, создать ощущение безопасного кокона, где можно было вывернуть душу наизнанку, не боясь осуждения.

Я и сам был частью этого интерьера. Олег Морозов, сорок восемь лет. Спокойный, невозмутимый, с аккуратной сединой на висках, которая, к моей досаде, придавала мне солидности в глазах клиентов. Усталый, но неизменно внимательный взгляд. Я был одним из лучших психологов в городе, моя специализация – экзистенциальные кризисы и профессиональное выгорание. Я слушал истории о потерянных смыслах, рухнувших карьерах и угасшей любви, и помогал людям собрать из этих обломков что-то новое, что-то, с чем можно было жить дальше. Я был профессиональным мусорщиком для чужих душ, разгребающим завалы, оставленные жизнью.

Последний клиент на сегодня, лощеный менеджер среднего звена с паническими атаками перед совещаниями, наконец ушел, оставив после себя едва уловимый запах дорогого сандалового парфюма и ощущение тотальной, всепоглощающей неуверенности в себе. Я устало потер переносицу. Семь часов подряд я был зеркалом, отражающим чужие страхи, тревоги и надежды. Теперь зеркалу самому требовалась тишина.

Я подошел к большому, от пола до потолка, окну. Внизу, подо мной, жил своей лихорадочной, неоновой жизнью город. Бесконечный поток автомобильных огней – красных и белых – сливался в две пульсирующие артерии. Гудки машин, вой сирен, далекий гул метро – все это сплеталось в единую, монотонную песню мегаполиса. Миллионы судеб, сплетенных в один огромный, ревущий узел. Я смотрел на этот хаос с профессиональным отстранением. Для меня это была не просто толпа. Это была река человеческих историй, каждая из которых, при всей своей уникальности, рано или поздно заканчивалась. Всегда одинаково.

Раздался стук в дверь.

Не трель домофона, а тихий, деликатный, почти неуверенный стук в саму дубовую дверь моего кабинета. Я нахмурился. Администратор Марина давно ушла, заперев приемную. Я никого не ждал. Время было почти десять вечера. Возможно, тот менеджер что-то забыл. Портфель или остатки своей самооценки.

Я нехотя поплелся к двери, щелкнул массивным старым замком.

Я открыл дверь.

И мир замолчал.

На пороге стояла женщина. И первое, что ударило в сознание, – это не ее красота. Это была тишина: плотная, осязаемая, первозданная тишина, которая, казалось, поглощала все. Гул города, доносившийся из приоткрытого окна, гудение старого холодильника в приемной, даже стук моего собственного сердца – все это утонуло, растворилось в этой бездонной пустоте.

А потом я увидел ее.

Сказать, что она была красива, было бы оскорбительной банальностью, примитивной попыткой описать неописуемое. Ее красота была нечеловеческой, абсолютной, как математическая формула или закон физики. Идеальные, симметричные черты лица, кожа, казавшаяся полупрозрачной в тусклом свете коридорной лампы, и глаза – огромные, темные, бездонные, как ночное небо без единой звезды. В них не было ни тепла, ни холода. В них не было ничего. Пустота, от взгляда в которую, кружилась голова.

Она была одета в простое, идеально скроенное черное платье из ткани, которая, казалось, поглощала свет. Оно не скрывало, а лишь подчеркивало совершенство ее фигуры. Но дело было не в красоте и не в одежде. Дело было в этой оглушающей тишине, которая исходила от нее, как аромат от цветка.

– Олег Морозов? – спросила она. Ее голос был тихим, мелодичным, но абсолютно лишенным интонаций.

– Да, – сумел выдавить я, чувствуя, как мой профессиональный мозг отчаянно пытается наклеить на происходящее хоть какой-то ярлык. Шок. Острая социальная тревожность, проявляющаяся в идеальном самоконтроле. Диссоциативное расстройство личности. Но ни один диагноз не мог объяснить того иррационального, первобытного холода, который исходил от этой женщины и пробирал меня до костей.

– У вас есть время? Мне нужен сеанс.

Она не спрашивала, а говорила так, словно я не мог отказаться.

– Я уже закончил прием на сегодня, – начал было я, но мой собственный голос показался мне жалким и неубедительным.

– Пожалуйста, – сказала она, и в этом единственном слове впервые прозвучало нечто, похожее на человеческую эмоцию. Неуловимая, но отчетливая нота уязвимости. Бесконечная, вселенская усталость.

Я отступил в сторону, пропуская ее. Я не мог поступить иначе. Это было похоже на то, как если бы океан попросил уступить ему дорогу.

Она вошла в кабинет, и тишина вошла вместе с ней. Она не села в кресло для клиентов, а подошла к окну и замерла, глядя на город. Я молча закрыл дверь, чувствуя себя чужим в собственном кабинете, в своей крепости, которая только что была взята без единого выстрела.

– Они все время куда-то бегут, – сказала она, глядя на пульсирующие артерии улиц внизу. – Суетятся. Боятся опоздать. Забавно. Ведь в конце пути их всех жду я. И я никогда не опаздываю.

Она повернулась и посмотрела на меня своими пустыми, бездонными глазами.

– Меня зовут Велена, – сказала она. – Но у меня называли по разному: Мара. Морриган. Геката. Вам, людям, нравится давать имена тому, чего вы боитесь.

Она сделала паузу, словно подбирая слова из чужого, незнакомого языка, который она только начала учить.

– Я – Смерть. И у меня депрессия.