Читать книгу Психолог для смерти - - Страница 4

Она замолчала, и тишина, воцарившаяся в кабинете, была тяжелой, наполненной эхом давно ушедших веков и запахом пыли вавилонского зиккурата. Я сидел неподвижно, моя профессиональная маска бесстрастного наблюдателя дала трещину. История, которую она рассказала, была… идеальной. Слишком идеальной. В ней были детали, которые невозможно выдумать на ходу – имя звездочета, его слова, описание кельи. В ней была логика, психология, драма. Если это и был бред, то это был бред гения.

Мой разум психолога отчаянно цеплялся за рациональные объяснения. Возможно, она историк с невероятной памятью, страдающий от диссоциативного расстройства. Возможно, она актриса, настолько вжившаяся в роль, что потеряла связь с реальностью. Но ни одна из этих теорий не могла объяснить главного: того ощущения подлинности, которое исходило от нее. Я не просто слушал историю. Я чувствовал ее. Я чувствовал уважение, которое она испытала к тому древнему старику. Я чувствовал ее растерянность от первого сбоя в ее вечном, отлаженном механизме.

Я откашлялся, возвращая себя в рамки сеанса. Моя задача была не восхищаться ее повествованием, а анализировать его.

– Этот момент… со звездочетом, – начал я, осторожно подбирая слова. – Вы назвали его «первым сбоем». Что вы почувствовали сразу после? Когда вы покинули его келью, нарушив, как вы говорите, порядок?

Велена подняла на меня свой взгляд, и мне показалось, что в ее бездонных глазах на мгновение промелькнула тень удивления. Словно до меня никто и никогда не задавал ей таких вопросов.

– Пустоту, – ответила она. – Но ее природа изменилась. Раньше это была целостная, самодостаточная пустота. Как черное, гладкое стекло, в котором ничего не отражается. А после него она… треснула. В ней появилось эхо. Эхо его голоса, его мудрости, его сочувствия. В моей идеальной тишине появился звук. И я не знала, как его заглушить.

– Вы пытались? – спросил я.

– Да, – кивнула она. – Я с головой ушла в работу, действовала с холодной, отчаянной яростью. Я приходила точно в срок, обрывала нити без колебаний. Я забирала царей и рабов, воинов и младенцев. Я работала. Веками. Я думала, что смогу вытеснить это воспоминание, этот сбой, объемом новой работы. Я думала, что смогу снова стать идеальным механизмом.

– И у вас не получалось?

На ее губах снова промелькнула тень той печальной, призрачной улыбки.

– Нет. Потому что он открыл дверь. Он показал мне, что можно смотреть на меня и не бояться. Он показал мне, что в конце есть не только забвение, но и смысл. И после него я начала замечать. Замечать то, на что раньше не обращала внимания.

Она снова отвернулась к окну, словно вид ночной Москвы помогал ей собраться с мыслями.

– Я начала видеть не просто конец жизни. Я начала видеть саму жизнь. Я видела любовь в глазах матери, склонившейся над умирающим ребенком. Я видела ярость в глазах солдата, защищавшего свой дом. Я видела смирение в глазах старика, окруженного внуками. Раньше все это было для меня лишь белым шумом, фоном для моей работы. А теперь я начала различать в этом шуме отдельные голоса. Отдельные истории. И каждая из них оставляла во мне свое эхо. Моя пустота начала заполняться чужими чувствами.

– И одно из этих чувств было сильнее других? – подсказал я, следуя за нитью ее рассказа. – То, что привело вас сюда?

Она медленно кивнула. – Да. Скорбь. И гнев. Они пришли вместе.

– Расскажите мне об этом.

Велена закрыла глаза, и мне показалось, что температура в кабинете упала на несколько градусов.

– Это было гораздо позже. Совсем недавно, по моим меркам. Чуть больше ста ваших лет назад. Мир снова сошел с ума. Вы, люди, очень талантливы в этом. Вы называли это «Великой войной». Миллионы молодых, сильных жизней, которые вы бросали в грязь и огонь, чтобы перекроить карты, которые вы сами же и нарисовали. Для меня это была тяжелая работа. Конвейер. Я едва успевала. Я приходила на поля, усеянные телами, и просто… собирала урожай. Без разбора. Без эмоций. Как всегда.

– Но был один. Один из миллионов. Он не был ни царем, ни героем. Он был… простой мальчишка, девятнадцати лет, из какой-то французской деревушки. До войны он хотел стать художником. Он носил с собой в заплечном мешке маленький альбом и огрызок угля и рисовал все, что видел. Не ужасы войны. А то, что оставалось от жизни. Усталое лицо товарища. Полевой цветок, пробившийся сквозь грязь траншеи. Закат над изуродованной землей.

– Я пришла за ним осенью, в сезон дождей. Он лежал в воронке, наполненной грязной, ржавой водой. Осколок снаряда. Быстро. Он почти не мучился. Когда я подошла, он был еще в сознании. Он не смотрел на небо. Он смотрел на свои руки. Они были в грязи, в крови. Руки, которые должны были держать кисть, а не винтовку.

– Он не видел меня. Но он, кажется, чувствовал. Он достал из-за пазухи свой промокший альбом, который был тяжелым от воды, открыл его на последней странице. Там был набросок. Портрет молодой девушки с испуганными глазами. Его невесты. Он провел по рисунку пальцем, размазывая уголь. А потом сказал, обращаясь в пустоту, ко мне: «Скажите ей… скажите ей, что я не боялся».

Велена замолчала. Ее лицо было все так же бесстрастно. Но я, к своему ужасу, почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Я представил этого мальчишку, умирающего в грязной воде, сжимающего в руках свой размокший альбом. И я почувствовал ее боль. Нечеловеческую, вселенскую боль от потери еще одной нерассказанной истории.

– И в тот момент, – продолжила она, и ее голос стал ниже, в нем появился металл, которого я раньше не слышал, – я впервые почувствовала гнев. Не на него. Не на войну. А на саму бессмысленность всего этого. На глупость. На жестокость. На то, что этот мальчик, который мог бы подарить миру красоту, лежит здесь, в грязной воде, из-за амбиций старых, сытых людей, которые никогда не видели грязи и не слышали свиста пуль.

– Я забрала его. Но когда я оборвала его нить, я сделала то, чего не делала никогда. Я посмотрела наверх. Туда, где в своих теплых штабах генералы двигали по карте флажки, обозначавшие жизни таких, как он. И я пожелала им смерти. Не своей, плановой, по расписанию. А другой. Мучительной. Долгой. Я впервые в своей жизни испытала ненависть.

Она открыла глаза, и теперь они не были пустыми. В их бездонной глубине горел темный, холодный огонь.

– И этот огонь, – сказала она, глядя прямо на меня, – с тех пор горит во мне. И он сжигает меня изнутри.