Читать книгу Психолог для смерти - - Страница 2

Я смотрел на эту женщину, и мой мозг, натренированный годами анализировать самые сложные и запутанные случаи, лихорадочно перебирал варианты. Грандиозный бред. Шизофрения с мессианским комплексом. Редкая форма синдрома Котара, при котором человек считает себя мертвым или несуществующим. Я мысленно пролистывал страницы учебников, пытаясь найти подходящий диагноз, зацепиться за знакомую клиническую картину.

Но она не выглядела сумасшедшей. В ее идеальной осанке, в ее спокойном, пусть и пустом, взгляде, в ее ровном голосе не было ни капли экзальтации, тревоги или аффекта. Лишь холодная, отстраненная констатация факта. И самая страшная, самая иррациональная часть моего сознания, та, что осталась от древних предков, веривших в духов и богов, шептала мне, что она не лжет. Этот шепот был тихим, но он заглушал все мои научные теории.

Я сделал то, что делаю всегда, когда сталкиваюсь с чем-то, что не могу понять сразу. Я вернулся к своей работе. К протоколу.

– Депрессия? – переспросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и профессионально, как и всегда. Это было единственное, за что я мог уцепиться в ее заявлении. Знакомое, понятное слово.

– Да, – кивнула Велена. Она, наконец, подошла и села в кресло напротив меня, в то, что предназначалось для клиентов. Движение было плавным, бесшумным, словно она не шла, а скользила над полом. – Ангедония. Апатия. Потеря интереса к… работе. Все симптомы налицо. Я прочитала ваши книги.

Я моргнул. Мои книги. Три монографии и сборник статей. Они стояли на полке прямо за моей спиной.

– Проблема в том, – продолжила она, и ее идеальные руки спокойно легли на подлокотники кресла, – что я начала чувствовать. Раньше все было просто. Есть порядок. Есть цикл. Рождение, жизнь, смерть. Я была функцией. Идеальным, бесстрастным механизмом, который обеспечивает смену состояний. Я приходила, делала свою работу, уходила. Миллиарды, триллионы раз. Эпохи, цивилизации, звезды… все это было лишь фоном, декорациями для моей вечной, неизменной рутины.

Она посмотрела на свои руки, словно видела их впервые.

– А потом что-то сломалось. Я не знаю, когда именно это началось. Может быть, тысячу лет назад, когда я забирала ребенка, умершего от чумы в средневековом городе, и впервые почувствовала то, что вы называете жалостью. Это было похоже на укол раскаленной иглы. Или сто лет назад, когда я пришла за поэтом, который встретил меня с улыбкой и прочитал мне свое последнее стихотворение, и я ощутила… удивление. Это были сбои. Редкие, незначительные. Я списывала их на погрешность. Но потом их становилось все больше.

Ее голос оставался ровным, но я, профессиональный эмпат, натренированный улавливать малейшие нюансы, почувствовал ту чудовищную, нечеловеческую боль, что стояла за этими словами. Боль размером со вселенную.

– Радость за тех, кто прожил долгую, счастливую жизнь и уходил в окружении любящих людей. Гнев на тех, кто отнимал жизнь у других из жадности или жестокости. И скорбь. – Она сделала паузу, и мне показалось, что тишина в кабинете стала еще плотнее. – Бесконечная, всепоглощающая скорбь по каждому, кого я забирала. Я начала видеть не просто обрывающуюся нить. Я начала видеть мир, который рушился вместе с ней. Недописанные книги, несказанные слова любви, несбывшиеся мечты, дети, которые никогда не вырастут… Я тону в этом океане чужих потерь.

Она подняла на меня свои темные, бездонные глаза, и впервые они сфокусировались на мне, словно она, наконец, увидела не просто функцию, а человека.

– Я устала, Олег, – сказала она. – Я больше не могу. Эти чувства… они разрушают меня изнутри. Они мешают мне. Я больше не могу выполнять свою работу так, как раньше. Я прихожу за солдатом на поле боя и вместо того, чтобы забрать его, я плачу над ним. Я прихожу за стариком в больнице и часами сижу у его кровати, слушая его истории. Я стала… неэффективной. Я хочу вернуть все как было. Я хочу снова стать пустой. Бесстрастной. Я хочу, чтобы вы помогли мне. Избавьте меня от этих… человеческих эмоций.

Я молчал. Передо мной сидела самая невозможная, самая абсурдная пациентка в истории психологии. Помочь Смерти излечиться от сострадания. Помочь ей снова стать идеальной машиной для убийства. Это было за гранью любой этики, любой логики, любого человеческого понимания. Это был запрос на то, чтобы сделать мир еще более жестоким и безразличным местом.

Но я был специалистом. А передо мной был пациент, который страдал. И его страдание, каким бы фантастическим ни был его источник, было реальным. Я чувствовал его каждой клеткой своего тела.

– Хорошо, – сказал я, сам не веря своим словам. Мой язык произнес эту фразу автоматически, как будто сработал профессиональный рефлекс. – Давайте попробуем. Расскажите мне о своей… жизни. Расскажите мне историю. Любую. Первую, что придет на ум. С чего все началось?

Велена на мгновение задумалась. На ее идеальном, бесстрастном лице впервые отразилось нечто, похожее на слабую, печальную улыбку. Эта улыбка не коснулась ее губ, но промелькнула в самой глубине ее глаз, как далекая, умирающая звезда.

– Хорошо, – сказала она. – Это было давно. Тогда еще стоял Вавилон, а люди верили, что звезды – это глаза богов…