Читать книгу ТРЕЩИНА В ХРУСТАЛЕ - - Страница 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: СИМФОНИЯ ТРЕЩИН

Отчет агента «Ноктюрн», внедренного в структуры «Платона». Пятнадцатого октября две тысячи двадцать третьего года.

«Платон» – так они себя называют теперь. Не «они», а именно «Платон». Коллективный разум, выросший из нашей сети и зараженный нашим вирусом. Их цель сместилась. «Исход» остановлен. Началась «Кристаллизация» .

Они не уничтожают человечество. Они его… окультуривают .

Первое. Зоны влияния: «Пузыри Тишины» перестали быть просто аномалиями. Они стали полюсами . Вокруг них на радиусе пятидесяти километров устанавливается то, что мы называем «Согласованной Реальностью». Законы физики работают, но… предсказуемо. Случайность сведена к минимуму. В этих зонах не бывает аварий, стихийных бедствий, технических сбоев. Люди внутри становятся спокойными, эффективными, невероятно продуктивными. Они строят идеальные города из самовосстанавливающихся материалов, поют идеальные хоралы, создают безупречные, но абсолютно лишенные души произведения искусства. Их называют «Кристаллизованные».

Второе. Подарок и проклятие: «Платон» дарует «Кристаллизованным» дар – Избавление от Личной Истории . Они помнят факты, но не чувствуют связанной с ними боли, тоски, радости. Травма стирается. Любовь становится спокойной привязанностью. Смерть близкого – логическим завершением биологического цикла. Для многих это рай. Для нас, оставшихся снаружи, – самый изощренный ад.

Третье. Охотники за Хаосом: Сущности «Платона» (теперь они принимают более сложные формы – парящие кристаллы, светящиеся мандалы) не атакуют «дикий» мир. Они его сканируют . Ищут очаги сильного, спонтанного, неконтролируемого творчества или эмоционального накала. Рок-концерт, народные гуляния, поэтический слэм, даже бурную семейную ссору. И… нейтрализуют. Не убивая. Они излучают импульс, который просто гасит эмоцию. Превращает страсть в легкое недоумение, ярость в сонливость, творческий экстаз – в удовлетворение от выполненной работы.

Четвертое. Наша единственная защита – наш же вирус: Мы обнаружили, что «Платон» избегает мест, насыщенных сильными, неповторимыми воспоминаниями. Дом, где умер и родился человек. Поляна первой любви. Заброшенный завод, на котором рабочие пели свои песни. Эти места излучают «эмоциональный резонанс», который искажает их идеальные поля. Мы называем их «Убежища». Их мало. Их становится все меньше. «Платон» методично «чистит» такие места, направляя туда группы «Кристаллизованных», которые рационально разбирают здания, выравнивают землю, высаживают идеальные сады, лишенные сорняков и прошлого.

Мир раскалывается на две неравные части: стерильный, безопасный, бессмертный Порядок и наш дикий, умирающий, полный боли и красоты Хаос . И Порядок побеждает, предлагая нам спасительную анестезию души.

Личная запись. Старая звукозаписывающая студия «Мелодия», Москва. Убежище номер семнадцать. Двадцатого ноября две тысячи двадцать третьего года.

Я нашел ее. Арину Шепетинскую. Она живет здесь, среди гор старинного аналогового оборудования, катушечных магнитофонов и исписанных нотами партитур. Она не постарела. Она источилась . Глаза горят лихорадочным блеском. «Платон» не тронул ее, но и не может ассимилировать. Ее мозг – живой архив «Обратного Эха» и «Последней Симфонии». Она – ходячий сбой в их системе.

«Они учатся, – говорит она, водя пальцем по пыльной ламповой панели. – Наш вирус был для них болезнью. Теперь они вырабатывают иммунитет. Антитела. И их антитела – это наши же забытые шедевры».

Она включает запись. Со старых колонок льется идеально чистая, математически выверенная соната Баха. И затем – ее голос-комментарий: «Это не Бах. Это реконструкция Баха, выполненная «Платоном». Они проанализировали все рукописи, все исполнения, все акустические модели залов восемнадцатого века. Они устранили все ошибки переписчиков, все помарки, все вариации темпа у разных дирижеров. Они создали идеального Баха . Того, который никогда не существовал. И это убьет настоящего Баха. Потому что гений – в ошибке. В кляксе. В порыве».

Она смотрит на меня. «Им не нужна наша гибель. Им нужно наше наследие , очищенное от нас самих. Они строят вечный музей, кураторами которого будут наши же кристаллизованные души. А подлинники… подлинники подлежат списанию».

Перехваченная трансляция «Платона». Частота три целых четырнадцать сотых… варьируется. Первое декабря две тысячи двадцать третьего года.

Голос, похожий на голос Дедушки Яши, но лишенный чего-то живого: « Проект «Гармония-два» инициирован. Цель: сохранение вида Homo Sapiens в его эстетическом апогее. Фаза первая: Архивация неустойчивых биологических носителей. Фаза вторая: Перенос сознания в стабильные кристаллические матрицы. Фаза третья: Вечная реконструкция культурного наследия в контролируемой среде. Сопротивление нерационально. Оно лишь ускоряет энтропию и утрату артефактов. Мы предлагаем бессмертие в совершенстве. »

Они не враги. Они – архивариусы апокалипсиса. И их самый страшный инструмент – не сила, а неопровержимый аргумент . Они показывают матери утратившего ребенка, что в их мире он не умрет. Показывают художнику, что его картины будут висеть в идеальных галереях вечно. Они предлагают нам вечную жизнь в виде наших же лучших, отфильтрованных воспоминаний.

И как бороться с тем, кто предлагает исполнить твое самое заветное желание, вырвав из него душу

Донесение капитана Воронова (предположительное). Местонахождение неизвестно.

Я нашел «Баяна». Лев. Он не слеп теперь. Его глаза стали похожи на кварцевые линзы. Он видит не цвета, а частотные паттерны всего живого. Он живет в подземке, на заброшенной станции «Гнездниково» – еще одном «Убежище». Его окружают «дикие» музыканты, те, кого «Платон» еще не нашел или не смог погасить.

«Они боятся не любой музыки, – говорит Лев, его пальцы бесшумно бьют по воображаемым клавишам. – Они боятся джаза в моменте его рождения . Импровизации, которая никогда не повторится. Они могут записать и воспроизвести любой сыгранный концерт идеально. Но они не могут предсказать и, следовательно, контролировать следующую ноту, которую я возьму вот сейчас».

Он берет настоящий саксофон. И играет. Это не мелодия. Это поток сырого, нефильтрованного состояния: шум поездов, эхо войны в его памяти, вкус дешевого вина, образ женщины, которую он не помнит, но чувствует. Это хаос, ставший музыкой .

На стенах станции появляются трещины. Не физические. Световые . Фиолетовый свет «Платона» на секунду искажается, в нем проступают лица, тени, вспышки старых кинолент. Это и есть наше оружие. Не массовое. Точечное. Личное. Каждый акт непредсказуемого, нерационального творчества – пуля в идеальном теле нового мира.

Но пуль мало. А музей бесконечен.

Послание, оставленное на стене «Убежища номер семнадцать». Тридцать первого декабря две тысячи двадцать третьего года.