Читать книгу Останься после.. - - Страница 2

Ее первый урок был для меня хуже любой пытки. Я сидел на последней парте, вонзив взгляд ей в спину. Она писала на доске даты рождения художников Возрождения. Ее почерк был удивительно четким и размашистым для такой хрупкой женщины. Каждое движение руки заставляло ткань блузки натягиваться на ее плечах. Я представлял, как кладу свою ладонь туда, где начинается изгиб ее шеи. Как чувствую под кожей тепло и пульс.

– Таким образом, отход от канонов средневековья начинается не с большого взрыва, а с тихого шепота, – ее голос заставил меня вздрогнуть. Он был тихим, но в полной тишине класса звучал на удивление ясно. – С попытки изобразить не идеал, а человека. Со всеми его… изъянами.

Она обернулась и, скрестив руки на груди, медленно обвела взглядом аудиторию. Ее глаза скользнули по лицу рыжего Андрея, по перешептывающимся подружкам Кате и Лене. И наконец, наткнулись на меня. Задержались на долю секунды дольше, чем на других. В них не было страха. Было холодное, аналитическое любопытство, как будто она изучала трещину на античной вазе. Это бесило. Я хотел видеть в них смятение. Огонь. Все, что угодно, кроме этого спокойствия.

– Виктор, – сказала она, и все головы повернулись ко мне. – Вы, кажется, очень внимательно изучаете материал. Прокомментируйте, пожалуйста, тезис о «человеческом» в искусстве Проторенессанса.

Я медленно поднялся. Стул громко скрипнул. Я чувствовал, как подмышки отсыревают от адреналина, не от страха ответа, а от того, что все ее внимание теперь принадлежало мне.

– Я думаю, это было не про изъяны, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо. – Это было про правду. Про то, что раньше было спрятано. Художники тогда как будто… трогали то, что было запретно. Не прикасаться. Смотреть.

В классе стало тихо. Анна Сергеевна не шелохнулась. Ее пальцы чуть сильнее впились в собственные локти.

– Интересная интерпретация, – произнесла она наконец. – Но «трогали» – это слишком буквально. Речь о взгляде. О попытке понять.

– Чтобы понять, иногда нужно коснуться, – парировал я, не отрываясь от нее. – Иначе как почувствовать фактуру? Холод мрамора. Теплоту кожи на холсте.

Кто-то сдержанно хихикнул. Она покраснела. Нежно, по самой кромке щек и кончикам ушей. Это была крошечная победа. Взрыв внутри меня.

– Спасибо, садитесь, – ее голос дрогнул. Она отвернулась к доске, сделав вид, что ищет следующую тему. Но я видел, как напряглась ее спина под тонкой тканью.

Я не сел. Стоял, пока она диктовала следующую дату. Пока все склонились над тетрадями. Она снова обернулась, и ее глаза расширились, увидев, что я все еще стою.

– Виктор, я сказала сесть.

– У меня вопрос, – я вышел из-за парты и пошел по проходу к доске. Ее дыхание участилось. – Без личных интерпретаций. Чисто по делу.

– Задавайте его с места.

Я уже был в двух шагах от нее. Остановился. Между нами был только пыльный луч света из окна, в котором танцевали миллионы пылинок.

– Я не расслышал имя следующего художника. Можно подойти к доске?

Это была наглая ложь. Тишина в классе стала гнетущей. Все замерли, чувствуя, что происходит что-то за гранью обычного урока.

Она сжала губы. Борьба читалась в каждом ее мускуле. Приказать сесть – спровоцировать скандал. Разрешить – проявить слабость. Ее пальцы выпустили локти, и она взяла тряпку, будто собираясь стереть с доски невидимую пыль.

– Хорошо. Подойдите. – Она сделала шаг в сторону, открывая доступ к доске, но увеличивая дистанцию между нами.

Я прошел мимо нее так близко, что рукав моего худи чиркнул по ее блузке. Она замерла. Я взял мел. Он был еще теплым от ее пальцев. Это ощущение – жаркое, интимное – ударило в мозг.

– Здесь, – ее голос прозвучал прямо у моего уха. Она указала на строчку на доске, не приближаясь. – Мазаччо.

Я наклонился, чтобы написать. Издалека это должно было выглядеть, как будто я просто выполняю указание. Но я писал медленно, чувствуя, как ее взгляд жжет мой затылок, шею, спину. Мне хотелось резко развернуться и поймать этот взгляд. Прижать ее к этой самой доске, засыпать меловой пылью, стереть с ее лица это ледяное спокойствие.

– Спасибо, – сказала она, когда я закончил. – Теперь вернитесь на место.

В этот момент в дверь кабинета постучали. В класс заглянул Семыкин, тот самый математик. Лицо у него было озабоченное.

– Анна Сергеевна, извините за вторжение. У вас не валяется мультимедийный проектор? Наш сгорел, а у меня через пять минут…

Она оторвала от меня взгляд, и на ее лицо снова легла эта ужасная, вежливая, профессиональная улыбка.

– Да, конечно, Игорь Викторович. Он в шкафу, я помогу вам донести.

Она сделала шаг к двери. К нему. Я бросил мел. Он упал и разлетелся на три части. Громкий, сухой звук заставил ее обернуться. Ее улыбка сползла с лица.

– Я помогу, – сказал я, перекрывая путь к шкафу. – Вы же ведете урок.

– Виктор, не надо, я сама…

Но я уже открыл шкаф и вытащил тяжелый проектор. Прошел мимо Семыкина, нарочно задев его плечом.

– Я донесу. Вам какой кабинет?

Семыкин, смущенный, пробормотал номер. Я вышел в коридор, не оглядываясь. Но я знал, что она смотрела мне вслед. Я нес этот дурацкий ящик, как трофей. Я отвоевал право нести его вместо нее. Маленькая, идиотская победа. Но когда я вернулся, урок уже заканчивался. Она собирала вещи, ее лицо было каменным.

– Виктор, останьтесь на минутку, – сказала она, когда класс начал шумно выходить.

Сердце ударило с новой силой. Я остался, прислонившись к косяку. Дверь закрылась.

Она подошла ко мне, остановившись на почтительном расстоянии. Ее запах снова ударил в нос.

– Это больше не повторится, – сказала она тихо, но четко. – Ваши выходки. Ваши… двусмысленные комментарии. Ваше поведение у доски. Я делаю скидку на первый раз. Но только на первый.

– Какая скидка? – спросил я, скрестив руки на груди, зеркаля ее позу. – Вы мне что-то задолжали?

– Я делаю вид, что закрываю глаза на хамство, – выпалила она, и в ее глазах вспыхнул-таки огонь. Гнев. Прекрасный, живой гнев. – Но мои глаза открыты. Я все вижу. И если вы думаете, что ваша наглая… подростковая бравада на меня действует, вы глубоко ошибаетесь.

Она повернулась, чтобы уйти. И тут я не выдержал. Моя рука сама потянулась и схватила ее за запястье.

Контакт.

Ее кожа оказалась неожиданно горячей и невероятно мягкой. Она вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться. Я не сжал сильно. Просто держал. Чувствовал, как под моими пальцами бешено стучит ее пульс.

– Отпустите, – ее голос стал низким, опасным. – Сию же секунду.

– Вы солгали, – прошептал я, глядя на то, как алеет кожа под моими пальцами. – Вы сказали, что это не действует. А ваш пульс… Он сейчас вырывается наружу. Как правда на той картине.

Она замерла. Перестала вырываться. Подняла на меня глаза. И в них теперь не было ни гнева, ни страха. Было что-то другое. Шок от собственной реакции. От того, что она позволила этому случиться. От того, что она не зовет на помощь.

Я медленно разжал пальцы. На ее запястье остались четкие белые отпечатки моих подушечек, которые тут же начали заполняться кровью и розоветь.

Она не потерла руку. Просто смотрела на меня.

– У вас до конца недели, чтобы сдать реферат по Джотто, – сказала она абсолютно ровным, ледяным голосом, будто ничего и не произошло. – Объем – двадцать страниц. Список литературы – не менее десяти источников. И, Виктор… – она сделала паузу, ее взгляд упал на мое запястье, потом снова поднялся на мое лицо. – Если вы еще раз посмотрите на меня так, как смотрели сегодня, или посмеете прикоснуться, этот реферат станет самой маленькой из ваших проблем. Я понятно объяснила?

Она развернулась и вышла, оставив меня одного в пустом классе с гулом в ушах и жаром от одного-единственного прикосновения.

Она говорила о проблемах. Но все, о чем я мог думать, – это как ее пульс бился у меня под пальцами. И как я уже знал – этого будет мало. Я хотел услышать, как этот пульс бьется в такт моему. И плевать на реферат, на проблемы, на все. Она бросила вызов. А я никогда не отступаю.