Читать книгу Останься после.. - - Страница 6

Я написал самый скучный, самый бездушный реферат в своей жизни. Тридцать страниц сухих фактов, дат и общепринятых трактовок. Чистая техника. Безупречный формализм. Это было издевательство. И я знал, что она это поймет.

Когда я вошел в кабинет, она сидела не за своим столом, а у окна, проверяя работы. Солнце выжигало в ее светлых волосах серебряные блики. Она выглядела спокойной. Собранной. Как будто того взрыва у машины и не было. Это меня взбесило.

– Вы выполнили мое условие, – сказала она, не глядя на меня, когда я положил папку перед ней. – Оставляйте. Я проверю в течение недели.

– Я принес его лично, – я не уходил, упираясь руками в край стола. – Чтобы убедиться, что вы… оцените по достоинству.

Она медленно подняла глаза. В них был ледяной щит. Но я уже знал – где-то под ним тлеет уголь.

– Я оцениваю работу, а не исполнителя.

– Жаль. А я так старался.

Она взяла папку, открыла первую страницу. Ее взгляд скользнул по тексту. Я видел, как ее брови чуть-чуть, почти неощутимо, поползли вверх. Она поняла. Поняла весь масштаб моего сарказма. Этот идеальный, безжизненный текст был моим самым дерзким заявлением: Смотри, на что я способен. И все это – для тебя. Исключительно для тебя.

– Да, – пробормотала она. – Условие выполнено. Техника… безупречна.

– Как у вас, – вырвалось у меня.

Она закрыла папку и отодвинула ее, будто та была радиоактивной.

– Вы свободны, Виктор.

– Мне некуда спешить. Уроков больше нет.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошла та самая Катя. Та, из кино. Взгляд ее был хищным и полным глупой надежды.

– Вить! Ты тут! Я тебя везде искала! – она влетела в кабинет, будто не замечая преподавателя. – Слушай, насчет субботы… ты же не передумал?

Я не смотрел на Катю. Я смотрел на нее. Анна Сергеевна застыла, ручка для проверки работ замерла в воздухе. Она смотрела на Катю, потом медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах не было молнии ревности. Теперь там было что-то другое. Холодное, аналитическое. Оценка. Как будто она рассматривала два нелепых экспоната в музее.

– Извини, Кать, – сказал я, не отрываясь от лица Анны Сергеевны. – Не могу. Занят.

– Чем это? – Катя надула губы, подойдя ко мне и положив руку мне на предплечье. – Опять твой этот дурацкий спорт?

Я почувствовал, как под пальцами Кати напряглись мои мышцы. Но не из-за нее. Из-за того, как изменилось дыхание Анны Сергеевны. Оно стало чуть громче. Чуть резче.

– Да, – соврал я. – Тренировка.

– В субботу вечером? Да брось! Пойдем лучше…

– Катя, – перебила Анна Сергеевна. Ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической властью, что Катя вздрогнула и наконец повернулась к ней. – У нас сейчас идет консультация. И кабинет – не место для обсуждения личных планов.

– Ой, извините, Анна Сергеевна, – засуетилась Катя, но ее рука так и не убралась с моей руки. – Мы быстро.

– Вы уже пробыли здесь достаточно долго, чтобы нарушить моё рабочее пространство, – продолжала она, поднимаясь из-за стола. Она была хрупкой, но в этот момент казалась выше нас обоих. – Виктор, ваша работа сдана. Можете идти. И… наслаждаться субботой.

В последней фразе была лезвийная тонкость. Наслаждайтесь. Как приговор.

Катя, почувствовав лед, наконец убрала руку.

– Ладно, Вить, тогда созвонимся. – И она выскочила из кабинета.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина была густой и колючей. Она стояла у стола, выпрямившись, глядя в окно.

– Ваш личный фон, Виктор, начинает мешать учебному процессу, – сказала она наконец, все еще не глядя на меня.

– Мой личный фон вам мешает? Или его свидетельницы?

– Не притворяйтесь глупым. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы используете… посторонних людей. В наших… академических дебатах. Это низко.

Я подошел к ней. Она не отвернулась.

– Вы сказали «наших». Наших дебатов. Значит, вы признаете, что они есть.

– Признаю наличие проблемы, которую необходимо решить, – она резко повернулась ко мне. Ее глаза горели холодным огнем. – И я намерена ее решить. С завтрашнего дня все наши взаимодействия будут происходить только в присутствии третьих лиц. Коллеги или заведующего отделением. Или… – она сделала паузу, – родителей.

Это был удар ниже пояса. Чистой воды шантаж. Но в ее глазах я читал не злорадство, а отчаянную решимость. Она готова была идти на крайние меры.

– Вызовите, – я усмехнулся, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. – Соберите комиссию. Расскажите им, как студент приносит идеальные рефераты и как это вас… беспокоит. Как он посмел заметить, что вы на него смотрите. Как вы сгорали от ревности при виде другой девушки.

Она побледнела, но не опустила глаз.

– У вас нет доказательств. Только ваши больные фантазии.

– А у вас? Только ваше слово против моего. Кому они поверят? Хрупкой учительнице, которая не смогла справиться с настойчивым учеником? Или мне, у которого вся группа в качестве свидетелей «академических» разговоров? Я ведь всегда был вежлив. Формально. Вы же сами это цените.

Мы смотрели друг на друга, как два дуэлянта, уже сделавших выстрел и ожидающих, кто рухнет первым. Воздух трещал от ненависти и чего-то невыразимо иного.

– Что вы хотите? – прошептала она наконец, и в этом шепоте была капитуляция. Не полная, нет. Но перемирие. – Чего вы добиваетесь, в конце концов?

– Я уже говорил. Хочу, чтобы вы смотрели на меня. Только на меня. И чтобы вы перестали притворяться, что это не так.

Она медленно покачала головой.

– Это невозможно.

– Все возможно. Вы сейчас дрожите. От ярости? От страха? Или от чего-то еще? Но вы дрожите. Из-за меня. И это уже что-то.

Я сделал шаг назад, разрывая напряженное поле между нами.

– Правила присутствия третьих лиц… я их принимаю. На время. Но знайте, Анна Сергеевна… – я потянулся к столу и взял тот самый, «скучный» реферат. – Даже при свидетелях… я найду способ сказать вам то, что хочу. Вы ведь учитель искусствоведения. Должны понимать – настоящее искусство всегда говорит на языке, понятном только тем, кто готов его услышать.

Я вышел, оставив ее одну в кабинете, залитом холодным светом. У меня не было плана. Но у меня было знание. Я нашел ее слабость. И я нашел ее страх. Теперь нужно было только соединить эти два провода. И наблюдать за взрывом, который, я знал, будет ослепительным.

Война перешла в стадию тонкой, изощренной осады. И это было в тысячу раз интереснее открытой атаки.