Читать книгу Канитель: первый уровень - - Страница 1

На корявых, узловатых пальцах Веры, пропахших сушёными травами и вечностью, лежала серая нить. Нить быта, рутины, самой основы деревенской жизни. Обычно податливая, она сегодня капризничала, скручивалась в петли, царапала кожу холодным, чужеродным ворсом. За печкой возился домовой Кузьмич, ворчливый дух, похожий на комок пыли с глазами. Он сердито гремел блюдцем: молоко само себя не нальёт! Или, точнее, уже не хотело наливаться нормально. Кузьмич уже добрых полчаса пытался поставить крынку в красный угол, но молоко в ней то скисало, то приобретало странный привкус железа.

– Будет тебе, старый, не бузи, – прошептала Вера, но голос звучал натянуто, как струна. Она прекрасно понимала, что дело не в молоке и не в капризах домового. Она сама чувствовала, как окружающий мир начинает идти вразнос.

Сегодня полотно шло туго. С самого утра привычный перестук ткацких станков – тук-тук, так-так – что задавал ритм жизни на Канители, казался не биением живого сердца, а нервным тиком. Деревня Канитель, притулившаяся на самой кромке мироздания, там, где выдыхался серый асфальт и растворялся в тумане привычный здравый смысл, всегда жила этим ритмом. Каждый стежок, каждый узор на рубахе заменял паспорт и биографию, сплетал судьбу. Но сегодня Вера чувствовала, что-то нарушало древнюю гармонию.

Посмотришь налево – там скучный мир людей доживает свой век: поля, по линейке расчерченные, столбы электрические гудят от натуги, да вышка сотовой связи торчит одиноким железным пугалом, тщетно пытаясь поймать хоть одну «палочку» сигнала из суетливой цивилизации.

Глянешь направо – и сердце замрёт. Там Лес встаёт изумрудной стеной, тёмный, заповедный, мхом, как бархатом, укутанный. И лес тот был не чета стриженым городским паркам. В тамошних буреломах, пахнущих прелой листвой и тайнами, не грибники аукали, а сам Хозяин-леший свои косматые бороды, полные шишек и ветра, гребнем вычёсывал, к зиме готовясь. А в омутах местных речушек, чёрных, как зеркало ночи, русалки не просто хвостами плескали, пуская круги. Они там хороводы под луной водили, и горе тому рыбаку, что без гостинца – гребня резного или ленты алой – к воде сунется: защекочут до икоты, а то и песней заманят в подводные терема.

Место это было окаянное и чудесное разом: здесь Явь с Навью в пятнашки играли на закате, а сказка с былью за одним столом чай с баранками пили. Время здесь тянулось не по стрелкам часов, а по длине нити.

Так и жила Канитель – ни в прошлом, ни в будущем, а где-то посередине, надёжно пришитая к карте мира невидимой волшебной иглой.

В самой крайней избе, что окнами прямо в чащобу глядела, жила бабушка Вера. С виду – обычная старушка: платок пуховый на плечах, глаза выцветшие, словно стираный лён, но зоркие. Да только пальцы её, узловатые и жёсткие, никогда не знали покоя. Вся Канитель знала: с Верой шутки плохи. Не просто старушка она была, а Хранительница. Пряха судьбоносная.

Память внезапно дёрнула Веру, унося на шестьдесят лет назад.

…Ей было пять. Она нашла бабушкино веретено в сундуке. Оно было тяжёлым, из чёрного дуба, гладким от времени. Девочка просто хотела поиграть, крутанула его, как юлу, и вдруг мир вокруг изменился. Воздух стал густым, и между детских пальцев потянулась не шерсть, а само время – серебристое, звенящее. Она увидела, как жизнь соседского телёнка висит на волоске, и, сама, не понимая, что творит, подхватила эту нить, связала узелком… Телёнок выжил. А бабушка тогда не обрадовалась. Заплакала.

В двенадцать лет Вера попыталась сбежать от дара. Она хотела быть как все: бегать на речку, целоваться с мальчишками, а не сидеть в полутьме, распутывая чужие горести. Ночью она вышла на мост и швырнула веретено в чёрную воду реки. «Бульк!» – и круги разошлись. Вера вернулась домой счастливая, легла спать. А утром, открыв глаза, увидела веретено на подушке. Оно было мокрым, пахло тиной и излучало немую укоризну. В тот день её пальцы впервые свело судорогой – это была плата. Дар нельзя вернуть, как бракованный товар. Ты либо служишь, либо нить обрывается вместе с тобой.

Вера тряхнула головой, прогоняя наваждение. Сейчас не время для воспоминаний и жалости к себе. Нужно было срочно заштопать одну из самых острых ран на полотне Канители.

Она достала из шкатулки иглу – не стальную, а костяную, выточенную из рыбьей кости. Работа предстояла тонкая, но привычная. Надо было вплести в серую ткань будней алую нить – нить живой ярости и силы. Это для кузнеца Ивана. Совсем мужик сдал, запил, руки опустились. Если не добавить ему сейчас «алого», зачахнет, почернеет его судьба.

Но даже алая нить, обычно пульсирующая энергией, сегодня сопротивлялась. Она не хотела ложиться в узор, скользила, цеплялась за старые грехи Ивана, отказывалась принимать его новую судьбу. Вера, кряхтя, то и дело смачивала кончик нити собственной слюной, заряжая её волей, вплетая в неё свою усталость и надежду. Она ловко подцепила невидимый глазу узел в пространстве. Алая нить жгла пальцы, будто раскалённая проволока. Вера поморщилась, шепча старый заговор, чтобы усмирить стихию.

– Кладись ровно, гори, да не жги, грей, да не пали… Стежок. Ещё стежок. Воздух в избе запах озоном, как перед грозой. Кузьмич за печкой чихнул и притих. Это была настоящая магия – тяжёлый физический труд. Разгладить складку на полотне реальности – это вам не пуговицу пришить. Спина ноет, глаза слезятся. Каждый стежок отзывался болью в натруженных руках, но и удовлетворение от ровно ложащейся нити было реальным, осязаемым.

Она посмотрела на результат. Алый стежок лёг ровно, пульсируя тёплым светом. Значит, завтра Иван проснётся злым, похмельным, но живым. Разозлится на себя, возьмёт молот в руки – и всё пойдёт на лад.

Казалось, можно было бы вздохнуть с облегчением, но что-то давило на Веру, предчувствие тяжёлое, как осенний туман. Она чувствовала, что это была лишь малая из битв, и истинная опасность лишь поджидает.

Уже собираясь отложить пяльцы, Вера вдруг замерла. На самом краю полотна там, где переплетались судьбы деревенских детей, она заметила странное пятнышко. Сначала подумала – показалось. Слеповата стала, может, пылинка?

Вера поднесла работу ближе к свече. Нет, не пыль. Нить там была не просто порвана. Она гнила. Серую прочную пряжу разъедала странная чернота, похожая на плесень. Она не пахла ни землёй, ни горем, как обычная «чёрная нить» болезни. Она пахла… пустотой. Ничем. Вера тронула пятно иглой, и костяной кончик моментально почернел и осыпался прахом.

– Беда, Кузьмич, – тихо сказала Вера, и голос её дрогнул впервые за много лет. – Не леший это шалит и не сглаз дурной. Гниль медленно, едва заметно ползла по узору вверх, туда, где нити сплетались в будущее всей Канители. Кто-то или что-то подтачивало основы мира, и старые узлы, завязанные ещё прабабками, начинали рассыпаться в пыль.

Вера отложила пяльцы и посмотрела в тёмное окно, за которым шумел древний лес. Где-то там, в глубине, проснулось то, чему ни одна пряха не давала имени. И её старых запасов оберегов из полыни и зверобоя против этого могло уже не хватить.