Читать книгу Канитель: первый уровень - - Страница 2

Глава 2. Стежок второй: Где тонко, там и рвётся.

Первый по-настоящему тревожный звоночек прозвенел во вторник. Началось всё не с грома небесного, а с сухого, неприятного щёлканья, будто в самой ткани реальности рвались, лопались тончайшие волокна. Этот звук, почти неслышный для обычного человека, отозвался в костях Веры холодной дрожью, вызвав мурашки по коже.

Бабушка Вера открыла глаза и первым делом взглянула на потолок. Там висел её личный «барометр гармонии» – сушёный пучок зверобоя. В доброе время он висел смирно, источая медовый дух. Сегодня же пучок нервно вращался против часовой стрелки, а с веточек на пол сыпалась мелкая серая труха, оседая на полу, как пыль старого времени.

– Началось, – выдохнула Вера, спуская ноги с высокой кровати.

За печкой послышалось ворчание и чихание. Домовой Кузьмич, похожий на сердитый войлочный валенок с усами, яростно выметал сор из своего угла не веником, а собственными руками, словно отталкивая что-то невидимое.

– Нанесли… Наволокли! – бубнил он. – Раньше пыль была честная, земляная. А нонеча? Искрит! К шерсти липнет, током бьётся! Тьфу! Он высунулся наполовину, сверкнув глазами-угольками: – Вера! Молоко в блюдце скисло за пять минут. И мыши из подпола ушли. Не к добру – к соседям подались, а у тех – кот лютый. Значит, у нас в избе страшнее, чем в когтях хищника. Даже духи места чувствуют, что почва уходит из-под ног.

Когда Вера подошла к окну, сердце её сжалось, словно увидела живую кровоточащую рану. Причина утреннего треска обнаружилась у соседского забора. Дядя Егор, местный Кулибин и главный нарушитель спокойствия, громоздил на крышу сарая спутниковую тарелку. Блестящий белый диск смотрелся на мшистой, поросшей лишайником крыше как прыщ на носу красавицы. Егор, пыхтя и чертыхаясь, прикручивал её проволокой.

Вера прищурилась, переключая зрение с обыденного на истинное – прядильное. И тут же охнула, схватившись за подоконник.

Мир вокруг Кузьмы был исполосован. От тарелки, сотовой вышки вдалеке и даже от смартфона в кармане соседа тянулись ядовито-синие, неестественно яркие нити – Синтетика. В природе таких цветов не бывает. Неоновые, жёсткие, как леска, они не вплетались в общий узор мира, а резали его. Вера видела, как синяя «леска» врезалась в мягкую, зелёную пряжу старой берёзы у сарая. Дерево беззвучно кричало, его жизненные соки – золотистые волокна – рвались под напором чужеродной структуры. Листья на ветках, до этого пышущие зеленью, начали желтеть и скручиваться на глазах, будто их опалило невидимым огнём.

– Ох, Егор, – покачала головой Вера. – Что ж ты ткёшь, дурень, без утка и основы…

Она вышла на крыльцо. Воздух был плотным, наэлектризованным. Граница миров, обычно проходящая незримой вуалью по кромке леса, сегодня дрожала, как марево над раскалённым асфальтом. Плёнка реальности истончилась. Вера заметила, как у колодца мелькнула тень – не то собака, не то мелкий бесёнок-анчутка, выскочивший из Нави погреться, да запутавшийся не просто в проводах, а в целой паутине кабелей удлинителя, что тянулся к той же тарелке. Он метался, тонко пищал, и от него пахло жжёным пластиком.

К калитке уже семенила соседка, тётка Нина, держа в руках крынку. Лицо у неё было белое как мел. – Вера Игнатьевна! Беда! Корова Зорька доиться перестала. Стоит, глаза закатила и мычит… ритмично так, будто не животное, а мотор работает. А молоко… – она сунула крынку Вере под нос. Внутри вместо молока была мутная, тягучая жижа серого цвета с отчётливым запахом жжёной резины. – А трактор у мужа заглох, – зашептала Нина, озираясь, будто из-за каждого куста ждала подвоха. – Открыли капот, а там вместо масла – мох. Зелёный такой, густой. Говорят, лес сердится. Или наша местная администрация опять что-то с бюджетом намутила?

Вера вернула крынку. – Иди, Нина. Зорьке рога святой водой обмой, а в хлев полыни пучок кинь. Разберусь.

Вернувшись в избу, Вера села за станок. Ей нужно было увидеть картину целиком. Она коснулась нитей, натянутых на раму мироздания, считывая вибрации. Нити гудели, скрипели, звенели, как расстроенный оркестр.

Система нитей сегодня напоминала поле битвы после бомбёжки: Зелёные и Бурые (Нити Природы): Обычно спокойные, они вибрировали от боли, скручиваясь в сухие узлы, пытаясь «залечить» прорехи, но безуспешно. С каждой вибрацией Вера чувствовала их предсмертные судороги. Алые (Нити Людей): Были натянуты до предела звона. Людская тревога делала их ломкими и слабыми, готовыми порваться от первого же прикосновения. Синие (Нити Техно): Агрессивно врезались в узор, создавая «мёртвые петли», которые нельзя развязать – только рубить. Они полыхали нездоровым, неоновым светом, режа живую ткань, как раскалённый нож.

Но страшнее всего было то, что проступало в разрывах. Там, где Егор установил свою тарелку, синяя нить перерезала древний обережный круг деревни. И в этот разрыв сочилась не Тьма, не Навь, а Гниль Пустоты. Она не имела цвета. Она просто стирала узор, превращая ткань бытия в «ничто», в битые пиксели реальности. Вера тронула пятно иглой – костяной кончик моментально почернел и осыпался прахом. В этот момент, когда она трогала пятно иглой и оно осыпалось пеплом, Вера вдруг ощутила не просто холод, а ощущение, будто её собственные пальцы начинают терять форму, превращаясь в ничто. Это была не просто рана на мироздании – это была зараза, проникающая в неё саму.

В дверь постучали. Резко, без уважения. На пороге стоял сам дядя Егор, кепка в руках измята. Его обычно нахальное лицо было испуганно-бледным, а глаза бегали, как у нашкодившего мальчишки. – Игнатьевна… Тут дело такое.

– Знаю, – отрезала Вера не оборачиваясь. – Тарелка твоя не показывает?

– Хуже. Она… говорит. Егор сглотнул, кадык дёрнулся. – Включил я новости. А там рябь по экрану, «снег», шум, как ветер в трубе. И голос. Не человечий, Игнатьевна, а будто из самой преисподней, сквозь разбитые колонки. Скрежещущий, металлический. Говорит: «Узор сбился. Нить натянута. Ждите Резчика». Я кабель из розетки выдернул, а оно всё равно бубнит. Изображение на экране… оно тоже не исчезает! Там пустота, но она смотрит на меня!

Вера похолодела. «Резчик» – существо из легенд, которые даже пряхи боялись рассказывать на ночь. Тот, кто приходит, когда мир слишком запутан, чтобы его распутывать. Тот, кто просто обрезает всё лишнее.

Она подошла к красному углу и сняла Рушник Предвидения. Это была длинная полоса льна, на которой узоры менялись сами собой, предсказывая будущее. Сейчас по белой ткани бежали чёрные руны, складываясь в пугающий орнамент. Традиционные ромбы плодородия ломались, превращаясь в острые, агрессивные углы. Вышитые фигурки птиц падали вниз головами, теряя крылья. А по краям рушника проступала серая кайма, похожая на цифровую рябь. Кайма эта не просто проступала – она пульсировала, словно живой, проглатывая собой древние, защитные символы.

– Кузьмич! – позвала Вера командным голосом. Домовой выглянул из-за печки, держа в лапках уголёк, который почему-то не грел, а холодил его маленькие пальчики. – Чего тебе?

– Собирай совет. Зови дворовых, банника, овинника. Даже полёвика зови, хоть он и не любит под крышу заходить.

– Зачем? – насторожился дух, шерсть на нём встала дыбом.

– Затем, что мы больше не просто деревню штопаем, – Вера указала на окно.

Там, снаружи, происходило невозможное. Дикий плющ начал расти с невероятной скоростью. Прямо на глазах зелёные плети, толщиной с руку борца, обвивали новенькую антенну Кузьмы, сжимая металл. Тарелка жалобно скрипнула и начала сминаться, как бумажный стаканчик. Слой блестящего пластика, словно кожа, трескался, открывая под собой ржавые, болезненные раны.

– Техника режет магию, а магия душит технику, – прошептала Вера. – А в образовавшиеся раны лезет то, что сожрёт и тех и других.

Где-то в лесу, далеко в чаще, протяжно и жутко завыл волк. Но вой этот внезапно оборвался механическим скрежетом, словно зверь поперхнулся помехами радиоэфира. И в этом оборванном вое Вера услышала не только боль животного, но и предупреждение: грань стирается. Мир затягивает в себя нечто, чуждое обоим началам.

Первый узел затянулся намертво. И это не метафора. Это была реальность. Огромный, грязный, смертельный узел, скрепляющий хаос на самой границе между мирами. И развязать его по-доброму уже не получится.