Читать книгу Цена жизни: Возвращение долгов - - Страница 2

Глава 2. Мысли создателя

Каменный мешок пах сыростью, ржавым железом и страхом. Запах въевшийся, вековой, как сама инквизиция. Воздух был неподвижным и тяжелым, словно его откачали из лёгких утопленников. Единственным источником света служила одинокая лампа с рефлектором, направленная прямо в лицо Алану Торнфилду.

Его приковали к холодной металлической раме, больше похожей на готический витраж, чем на орудие пытки. Руки и ноги зафиксировали в распятом положении, но без излишней жестокости – лишь с безжалостной эффективностью, не оставляющей надежды на сопротивление. Это была не дыба в классическом понимании, а нечто более изощренное: система рычагов и зажимов, позволяющая не ломать кости, а растягивать суставы до состояния невыносимой, тлеющей боли, способной свести с ума без единой капли пролитой крови.

Алан уже видел подобные конструкции. Не в протоколах – там их называли безобидными словами вроде «фиксационная рама образца 7‑Б». Видел в старых подземельях, куда спускали особо опасных магов без лицензии. Тогда он стоял по другую сторону лампы, держа в руках рапорт, а не кандалы. Теперь круг замкнулся.

Вейн стоял в тени, за световым пятном, его чёрный мундир сливался с мраком. Лишь серебряная брошь в виде пса на фоне символа Создателя холодно поблескивала, словно глаз невидимого хищника.

Где‑то выше, у самого потолка, лениво капала вода. Каждая капля, разбиваясь о каменный пол, издавала тихий, отчётливый звук, похожий на отсчет времени. В этом ритме было что‑то храмовое – только вместо колокольного звона и молитв здесь царили сталь, лампа и чёрный силуэт инквизитора.

– Комфортно устроились, капитан? – его голос был ровным, почти учтивым, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на оголенные нервы.

Алан приподнял голову, щурясь от света. Несмотря на положение, на его губах играла знакомая усмешка, лишь слегка искаженная болью.

– Вполне. Не хватает лишь чашечки чая с бергамотом и милой беседы, – он хрипло рассмеялся. – Но, полагаю, вы не для этого пригласили.

– Полагаете верно, – Вейн сделал шаг вперёд, и свет выхватил его лицо, высеченное из мрамора, с ледяными серо-голубыми глазами. Под глазами легли тени бессонницы – тонкие, почти неуловимые, заметные лишь тому, кто привык считать не только синяки и шрамы, но и тщетно скрываемую усталость. Вены на руках под перчатками натянулись, когда он сцепил пальцы за спиной – привычка человека, который слишком часто держал в руках не оружие, а протоколы и приговоры, но при этом не раз лично стоял под вспышкой магического взрыва.

– Мы здесь для того чтобы прояснить несколько моментов. Вашу истинную роль в этом… фарсе.

Он медленно обошёл раму, его взгляд скользил по лицу Алана, выискивая малейшую трещину. Взгляд этот был не только холодным – он был натренированным. Не взгляд садиста, смакующего чужую боль, а человека, который привык отделять симптом от причины, ложь от искренности, слабость от просчета. На миг Алану даже показалось, что перед ним не инквизитор, а старый следователь магической полиции – только вместо сине-бронзового пламени у него на груди блестел знак Создателя.

– Элеонора Кортис. Зарегистрированный маг из столицы. Очень удобно, не правда ли? Как будто кто-то заранее подготовил все документы, зная, что они понадобятся.

– Банкиры любят порядок, – пожал плечами Алан, и тут же стиснул зубы от резкой боли в растянутом плече. – Предусмотрительность – их второе имя.

– Предусмотрительность? – Вейн остановился прямо перед ним. – Или циничный расчет?

В его голосе не было презрения – только несогласие. Как у преподавателя, поймавшего толкового ученика на сознательной подмене понятий.

– Вы знали. Вы знали с самого начала, кто такая Мира Орфармуд. Вы не просто прикрывали её, и вы водили нас за нос, направляя расследование по ложному следу. Вы предатель в мундире магической полиции.

Слово «предатель» прозвучало как формулировка обвинения, а не личная обида. Для Вейна предательство не было абстракцией – он слишком хорошо помнил, как выглядит изнутри разорванный магическим выбросом дом, и сколько трупов приходится складывать в ряд после того как кто‑то решил «чуть‑чуть» нарушить протоколы.

Алан встретил его взгляд без колебаний. В зелёных глазах, помутневших от боли, всё ещё горел огонь.

– Доказательства? Или инквизиция теперь работает на голых подозрениях? Анонимных доносах, например? – он едва заметно кивнул в сторону, откуда пришёл Вейн. – О, простите, я забыл. Для вас подозрение – это уже приговор.

Память, как назло, подсунула запах гари. Не здешней – той, давней, когда он впервые увидел работу Вейнa не на бумаге, а в поле. Тогда над выгоревшим кварталом ещё поднимался сизый дым. Вейн стоял посреди этого ада, чёрный мундир покрыт белыми пятнами штукатурки, и, с каким‑то страшным спокойствием, диктовал протокол: «подозреваемый маг без лицензии, неконтролируемый выброс, семь погибших, девять раненых…».

Вейн не дрогнул. Он наклонился ближе, его шёпот был подобен шипению змеи.

– Не упрощайте, капитан. Я не требую признания в том, что вы маг. В конце концов, ваша лицензия всегда на нашем столе, а вы на прицеле. Но покрывать её? Рисковать своим положением, репутацией, жизнью ради беглой магички? Это смахивает на сентиментальную слабость. А слабость – это грех.

Слово «грех» прозвучало не как пустая церковная формула. Вейн проговорил его так, как другой сказал бы «нарушение устава» или «боевой просчёт». Он верил в это – не показной верой, не ради карьеры. В его мире слабость одного могла обойтись в десяток трупов. Он видел это собственными глазами, и Создатель, чьи символы висели в каждом зале инквизиции, был для него не абстрактным идеалом, а попыткой придать смысл хаосу.

Он выпрямился и с лёгким, почти механическим движением повернул один из рычагов на раме. Металл заскрипел, и Алан ощутил, как его тело неестественно вытягивается, суставы заныли глухой, раздирающей болью. Он резко вдохнул, но не издал ни звука.

– Где… она сейчас? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

Вейн приподнял бровь, в его глазах вспыхнул интерес.

– Мадемуазель Кортис? В безопасности. В объятиях своего жениха. Кажется, вы переоценили свою важность в её жизни, капитан. Она сделала выбор. Разумный выбор.

– Миранда… не сделала бы его добровольно, – прошипел Алан. Пот стекал у него по виску.

– «Миранда»? – Вейн улыбнулся, и это было страшнее любой гримасы. – Как трогательно. Вы действительно питали к ней чувства. Жалкие отблески надежды в глазах загнанного зверя. Это ваша ахиллесова пята, Торнфилд. Вы позволяете сердцу управлять разумом.

Он сделал паузу, давая боли сделать свою работу. Для Вейнa чувства были не естественной частью человеческой природы, а переменной в уравнении риска. Чем сильнее привязанность, тем легче через неё давить, манипулировать, подкупать. Он видел, как маги сходили с ума, пытаясь спасти близких, и превращали целые кварталы в стекло и пепел. В его личных молитвах Создателю наверняка было больше просьб о стойкости и ясности, чем о милосердии.

– Вспомните свой отряд. Тех двоих, что отдали жизни по приказу Лоренса. Вы горели местью. Я это видел. Это была праведная ярость, направленная на благое дело для всего Ронгарда. А теперь? Вы променяли долг на… что? На смущенный взгляд зеленоглазой обманщицы?

Упоминание Эванса и Рида отозвалось в голове Алана глухим ударом. Лица, которые он старательно отодвигал на задворки памяти, вдруг встали перед глазами так ясно, что даже свет лампы на миг померк: веснушчатый нос Эванса, торчащий черный локон Рида, их глупые споры о том, кто варит более отвратительный кофе в Управлении. Он помнил, как Вейн смотрел на него после того провала. Там не было пронзительно‑личной ненависти. Скорее, с жестокой, но честной оценкой: «ты был хорош, но не безупречен. И за твоё «не безупречен» заплатили другие».

Алан закрыл глаза, и на секунду по его лицу пробежала тень неподдельной боли – не физической, а той, что гложет изнутри.

– Месть… – его голос был хриплым. – Это топливо для юнцов, Вейн. У которых впереди вся жизнь, чтобы сжигать себя изнутри. У мужчин… у мужчин нет на неё времени. Потому что, пока ты строишь коварные планы, за твоей спиной кто-то вечно норовит попасть в беду. И приходится выбирать: утолить свою злобу или протянуть руку.

– Благородно. Но глупо, – отрезал Вейн. – И именно эта глупость привела вас сюда. И, возможно, приведёт на эшафот. В воскресенье утром. Публичная казнь за пособничество терроризму и измену. Городу нужен показательный процесс. А ваша персона идеально подходит.

Алан медленно открыл глаза. Несмотря на боль и истощение, в них не было и тени страха. Лишь холодная, отточенная насмешка.

– В воскресенье? – он фыркнул. – Сомневаюсь. Я видел, как Кортуфен вручил вам тот конвертик. Видел, как побелели ваши пальцы. Он нацепил на вашу гордую инквизицию ошейник, Вейн. И теперь вы рычите из-за двери, которую сами не можете открыть. А я… – он сделал усилие, чтобы выпрямиться, насколько это было возможно, – я могу того банкира… поставить на место. Но для этого мне нужно быть снаружи. А не висеть тут вашим украшением.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алана и тиканьем капели где-то в углу. Вейн стоял не двигаясь, его выражение лица было, как непроницаемая маска. Но Алан уловил едва заметную искру, в его ледяных глазах были ярость, унижение и… расчёт.

– Вы предлагаете сделку? Прямо в сердце инквизиции? – наконец, произнёс Вейн с ледяным спокойствием. – Это даже не самоуверенность. Это безумие.

– Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Вам – снять ошейник. Мне… ну, вы поняли.

– Вы всерьёз уверены, что сможете «поставить на место» человека, чьи счета кормят половину верхних кварталов? – тихо уточнил Вейн. – И где гарантии, что вы не сорвётесь, не увлечётесь собственной маленькой войной и не оставите после себя ещё один выжженный квартал?

В вопросе не было сарказма – только та самая, почти профессиональная подозрительность человека, который привык сначала представлять худший сценарий, а уже потом – лучший.

– Я видел, – продолжил Вейн, – как один незадачливый маг «всего лишь» хотел напугать ростовщика, сжечь ему контору. Закончилось тем, что вместе с конторой сгорели три соседних дома и лавка простого пекаря через дорогу. Создатель молчал. Камни кричали. Я не забыл эти крики, капитан.

Вейн подошёл к нему ближе.

– Я не дам повториться этому. Ни ради вашей мести, ни ради ваших рыцарских порывов.

– Хорошо, – Алан медленно втянул воздух, унимая биение собственного сердца. – Значит, я сделаю это не ради мести. Не ради порывов. Ради равновесия. Вы считаете, что маги – заноза в теле Ронгарда. Я, что банкиры, вроде Кортуфена, гниль, расползающаяся по его телу. Оба, возможно, правы. Но только один из нас сейчас может дотянуться до этой гнили, – он сделал паузу, заставляя себя говорить чётко, без злобы, как на допросе. – Вы хотите порядка. Я тоже. Разница лишь в том, что вы привыкли давить сверху, а я – вычищать снизу.

Вейн молчал, и повисла густая тишина.

Ему не нужно было долго вспоминать доказательства собственной правоты. Достаточно одного образа: дом, где когда‑то жил его товарищ по ордену, превращённый в безумца после того как сосед‑маг лишился контроля. Тогда Вейн держал того на руках в попытке привести в чувства.

– Вы… – наконец, произнёс он, – как и многие маги, привыкли верить, что можете распределять вину и наказание по своему разумению. И, Вы, капитан Торнфилд, считаете, что вам можно чуть больше, чем остальным, потому что вы «на стороне закона», – он сделал короткий вдох, словно отгоняя собственные воспоминания. – Но закон – это не вы, капитан. И я не собираюсь позволять ни магам, ни банкирам, ни детективам с манией героизма топтать его.

– Вот именно, – тихо сказал Алан. – Поэтому вам и нужен кто‑то, кто может подойти к Кортуфену ближе, чем позволяют ваши протоколы. Вы связаны. Я – пока нет.

Он чувствовал, как в плечах нарастает тупая, разливающаяся боль. Каждая секунда в этой рамке отнимала у него силы, которые ещё могли пригодиться. Но в голосе он старался сохранить лёгкость:

– Вы ненавидите магов, потому что видели слишком много разрушений. Я ненавижу людей, вроде Кортуфена, потому что видел слишком много тел тех, на ком “экономят” ради прибыли. Может, пора позволить одной ненависти поработать на другую?

Вейн медленно покачал головой. Он развернулся и сделал несколько шагов к выходу, его тень гигантской летучей мышью металась по стенам.

– Я ненавижу не магов, – бросил инквизитор через плечо. – Я ненавижу беспредел. Неконтролируемую силу. В ком бы она ни была. В банкнотах банкира, в пальцах мага, в револьвере детектива.

Эти слова не были признанием слабости – скорее, личным кредо. В нём не было места романтизации магии, как не было места и покорному согласию с теми, кто покупал законы. В этом они с Аланом, как ни странно, были ближе, чем казались.

Он дошёл до самой двери, взялся за скобу.

– Я не буду помогать вам сбежать, капитан, – произнес он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал отстраненно и сухо. – Это было бы прямым предательством долга.

Он потянул дверь, и в камеру ворвалась полоска света из коридора.

– Но я… не буду и мешать, – тихо, почти шепотом, бросил он через плечо. – Если вы таки сумеете это сделать.

Дверь захлопнулась, оставив Алана вновь в кромешной тьме, пронзаемой лишь одним ослепительным лучом. Боль в суставах вернулась с новой силой, но теперь она казалась лишь досадной помехой.

На его потёртом, усталом лице расплылась медленная, хищная улыбка. Он остался совсем один, прикованный в самом сердце лабиринта, где каждый камень был пропитан враждебностью.

«Что ж, капитан, – мысленно произнёс он сам себе. – Пора проявить те самые чудеса умения выбираться из мест на букву ж».

И тьма вокруг, казалось, сжалась в тугой узел, который предстояло развязать.