Читать книгу Цена жизни: Возвращение долгов - - Страница 3
ОглавлениеГлава 3. Не золотая клетка
Особняк Эдмунда Кортуфена был непохож на тюрьму. Он был ей в самой изощренной форме – тюрьмой без решеток, где роль стражей исполняли шепот паркета под ногами и безмолвное внимание слуг. Стены, окрашенные в теплые, глубокие тона цвета спелого вина и старого золота не давили, а обволакивали. Они впитывали звуки, превращая даже отчаянный стук сердца в приглушенный такт. Воздух был чист и прохладен, пах воском для полировки дерева и едва уловимыми нотами дорогих духов, которые Эдмунд, казалось, распылял в пространстве вместо воздуха.
Ее апартаменты на втором этаже были образцом утонченного вкуса. Не вычурного, не кричащего, но безупречного. Высокие окна в резных деревянных рамах выходили в закрытый сад, где клумбы были разбиты с математической точностью, а дорожки подметали до стерильной чистоты. Тяжелая, темная мебель работы лучших мастеров Кантарала стояла так, будто росла из пола. Ни одна лишняя безделушка, ни один неуместный акцент. Все служило напоминанием: здесь нет места хаосу, случайностям и волеизъявлению.
Ее личная охрана состояла из двух женщин с каменными лицами и руками, знающими толк не только в застегивании корсетов. Они представлялись Кларой и Элизой. Служанка, приставленная к ней для «удобства», – юная, пугливая Лилия – опускала глаза, едва Миранда пыталась с ней заговорить. Прогулки по саду – только в сопровождении. Любая попытка уклониться от этой опеки встречала вежливое, но железное «не могу позволить, мадемуазель, ваша безопасность превыше всего». .
«Не золотая клетка, – думала Миранда, стоя у окна и глядя на сад, где даже птицы пели как-то слишком правильно. – Золотой саркофаг».
Эдмунд навещал ее ежедневно. Его появления были тихими, как скольжение тени. Он входил без стука, но его присутствие ощущалось сразу – по щелчку замка, по изменению давления в воздухе.
– Дорогая, – его голос был ласковым одеялом, которым он пытался укутать ее волю. – Как твое самочувствие? Надеюсь, день прошёл спокойно? Если что-то нужно, то только скажи.
Он усаживался в кресло напротив, расспрашивал о её самочувствии, о книгах, которые она читала, рассказывал городские новости, тщательно отфильтрованные от всего, что могло её взволновать. Все его существо сияло подчеркнутой, почти болезненной нежностью. Его пальцы могли поправить прядь ее волос, коснуться щеки, взять ее руку в свою. Каждое прикосновение было актом владения, заботливым, но окончательным. Приносил книги – научные трактаты по механике, те самые, что она любила в прошлой жизни. Расспрашивал ее о теориях передачи энергии, о свойствах металлов, и в его глазах читался неподдельный интерес. Эдмунд вёл себя как идеальный жених, заботливый и внимательный. И от этой сытой, выверенной учтивости у Миранды сводило зубы. Она отвечала ему тем же – отполированными, светскими фразами, её улыбка была холодным и точным инструментом. Она играла свою роль, и, чем лучше у неё получалось, тем глубже прятала бурю внутри.
– Я благодарна за заботу, Эдмунд, – отвечала она, и ее голос звучал ровно, отполировано, как поверхность стола, за которым она когда-то работала. – Но чтение… оно лишь разжигает тоску. Мои пальцы помнят вес инструмента. Мой ум жаждет работы, а не праздных размышлений.
Он смотрел на нее, оценивая. Зеленые глаза Миранды были чисты от всякой непокорности, в них плескалась лишь тихая, утонченная грусть.
– Я боюсь, что работа расстроит твои нервы, – говорил он, поглаживая ее пальцы. – После всего пережитого…
– Напротив, – она позволяла своему голосу дрогнуть, вкладывая в него всю силу актерского мастерства, отточенного за годы в лавке. – Это будет лекарством. Возможность создавать… это единственное, что напоминает мне, что я все еще жива. А не просто украшение в твоем доме.
Он задумывался, и она видела, как в его голове щелкают счеты – выгоды и риски. Выгода: спокойная, увлеченная невеста. Риск: дать ей в руки инструменты и материалы.
– Хорошо, – согласился он как-то вечером. – В восточном крыле есть подходящая светлая комната. Я распоряжусь, чтобы ее оборудовали всем необходимым.
Ее сердце екнуло, но она лишь склонила голову в благодарности. Это была первая победа. Маленькая, но реальная.
На следующий день ее провели в просторное помещение, залитое светом. Здесь пахло деревом, маслом и пылью – запахами свободы. Станки, инструменты, ящики с металлом и камнями – все было лучшего качества. И все было новым, купленным специально для нее. Ни одной старой, привычной вещи. Ни одного угла, где могла бы таиться память. Даже в своей уступке Эдмунд контролировал каждый атом ее существования.
Она начала работать. Сначала это было притворством – она собирала простейшие механизмы, чинила принесенные слугами сломанные часы. Но постепенно мышечная память взяла свое, и пальцы сами потянулись к сложным задачам. И пока ее руки были заняты тонкой работой, ее ум искал слабину в обороне Эдмунда.
Она пыталась сблизиться с прислугой. С Лилией говорила о цветах в саду, с пожилым дворецким Мартином – о погоде и винах, которые он подавал к столу. Клара и Элиза оставались непробиваемыми. Но Миранда подмечала мелочи. Лилия краснела, когда входил молодой кучер Эдмунда. Мартин с одобрением кивал, когда Миранда точно назвала год и регион одного из бордосских вин. Маленькие ключики к маленьким замкам. Она учила их имена, запоминала привычки, улавливала в их почтительных речах нотки страха, усталости, а иногда и скрытой неприязни к хозяину.
И везде – в отражении в полированной медной пластине станка, в тени на стене гостиной, в узоре на мраморном полу – ей мерещился он. Алан. Его зеленые глаза, полные не упрека, а той самой решимости, что она видела в подвале. Он был здесь, в ее сознании, ее единственный сообщник в этом царстве одиночества. Мысль о нем, о его участи, была раскаленным штырем, не дававшим ей смириться, опустить руки.
«Он там из-за меня. Инквизиция не спешит с казнью, они выбивают из него показания. Или ждут, чтобы использовать как приманку. Но время есть. Должно быть».
Она изучала распорядок дома. В какие часы меняется охрана. Кто из слуг пользуется особым доверием. Какие поставщики приезжают и через какие ворота. Она искала слабину в идеальной броне Эдмунда Кортуфена. Трещину, щель, куда можно было бы вставить тонкое лезвие отмычки.
Дни шли однообразной чередой, прерываемой лишь редкими «выходами в свет» – визитами важных гостей Эдмунда. На эти приемы её выводили, как дорогую фарфоровую куклу. «Моя невеста, Элеонора Кортис, немного стеснительна», – представлял он её. И она играла – улыбалась сдержанно, отвечала учтиво, танцевала безупречно. Она ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды, но под маской светской дамы её ум работал без остановки. Она запоминала лица, имена, обронённые фразы, финансовые термины, скрытые угрозы в изысканных комплиментах. Всё это могло пригодиться.
И всегда, на каждом балу, в каждой гостиной, ей чудился в толпе высокий силуэт в синем мундире. Она ловила себя на том, что ищет взгляд цвета изумруда, и каждый раз, не находя его, её сердце сжималось от боли и злости. Она не позволит ему сгнить в застенках инквизиции. Не позволит.
Прошла неделя. Отчаяние начало подкрадываться к ней по ночам, шепча, что выхода нет. Что ее игра бессмысленна, а спасти Алана невозможно. И, что хуже, поздно. Лишь собственная целеустремленность и упрямство заставляли не опускать руки.
*****
Тьма в камере была абсолютной, густой, осязаемой – той самой тьмой, что инквизиция веками культивировала в своих подземельях, превращая её в отдельный инструмент пытки. Единственный луч света давно погас, оставив Алана наедине с собой, болью в растянутых суставах и тишиной, нарушаемой лишь далёким капаньем воды.
Он висел на раме уже несколько часов – достаточно, чтобы руки онемели, а в висках застучал мерный, назойливый пульс. Но его разум, отточенный годами работы в магической полиции, не сдавался. Напротив, боль стала фокусом, якорем, не дававшим соскользнуть в панику.
«Итак, капитан Торнфилд, – мысленно обратился он к себе с той самой усмешкой, что так раздражала Вейна, – устроим небольшую инвентаризацию. Один: ты прикован к металлической раме в сердце инквизиции. Два: твоя магия под запретом на учёт, и любое её использование засекут маячки–артефакты. Три: даже если вырвешься из камеры, снаружи лабиринт коридоров, патрули и ловушки. Четыре: у тебя нет оружия, инструментов и союзников».
Он сделал глубокий вдох, игнорируя вспышку боли в рёбрах.
«Пять: ты всё ещё жив. Шесть: Вейн не идиот, но он самоуверен. Семь: где самоуверенность – там ошибка. Найди её».
Алан начал методично проверять каждый сустав, каждую точку крепления. Левая рука – зажим тугой, но не критично. Правая… он медленно, миллиметр за миллиметром, потянул запястье. Металл чуть поддался, и в тишине раздался едва слышный скрип.
Его глаза, привыкшие к темноте, различили силуэт механизма. Это была не просто рама – это была инженерная конструкция, система рычагов и противовесов. И у любой системы есть слабое звено.
Алан вспомнил последний жест Вейна перед уходом – как инквизитор повернул рычаг, усиливая натяжение. Но был ли это единственный рычаг? Или…
Его пальцы нащупали гладкую поверхность металла, затем – едва заметную неровность. Заусенец. Крошечный, почти незаметный скол на кромке зажима. Недоработка кузнеца? Или…
«Или Вейн не такой праведник, каким прикидывается», – усмехнулся Алан про себя.
Инквизитор сказал, что не будет мешать. Но помогать тоже не станет. Значит, оставил зацепку – настолько тонкую, что её можно было бы списать на случайность, если бы Алан провалился. Но достаточную, чтобы у опытного детектива появился шанс.
«Хитрый лис. Формально ты чист. И, если я выберусь – ты сможешь сказать, что я сбежал сам».
Алан начал работать. Медленно, осторожно, он начал раскачивать правое запястье, используя вес собственного тела. Металл скрипел, кожа на запястье саднила, но зажим постепенно расшатывался. Пот катился по лбу, но он не останавливался. Минута. Две. Пять.
Раздался щелчок.
Правая рука была свободна.
Алан выдохнул, сдерживая триумфальный смех. Теперь всё было делом техники. Свободной рукой он дотянулся до левого зажима, нащупал механизм освобождения – простую защёлку, спрятанную на внутренней стороне. Ещё один щелчок, и левая рука была свободна.
Ноги освободить было проще – он просто подтянулся, перенёс вес на руки и выскользнул из нижних зажимов, как угорь из сети.
Алан рухнул на холодный каменный пол, его тело было похоже на выжатую тряпку. Но разум ликовал. Первый этап пройден.
Он лежал несколько секунд, восстанавливая дыхание, затем заставил себя встать. Суставы хрустели, мышцы горели, но он был свободен. Относительно.
«Теперь главное – не наделать шума. И найти одежду».
Его раздели перед допросом, оставив лишь в тонкой холщовой рубахе и штанах. Но Алан знал тюремные протоколы инквизиции – личные вещи арестованного хранились в камере, в специальном ящике у стены. Это была стандартная процедура: чтобы при необходимости опознать тело или предъявить улики.
Он на ощупь двинулся вдоль стены, пальцы скользили по холодному, сырому камню. Там. Деревянный ящик, запертый на простой навесной замок.
Алан присел, изучая замок прикосновением. Старый, грубый механизм – из тех, что вскрывались чем угодно, от отмычки до гвоздя. Но у него не было ни того, ни другого.
«Впрочем…»
Он провёл рукой по шву своей рубахи. Во время ареста у него не было времени избавиться от всего. Его пальцы нашли крошечное утолщение в воротнике, едва заметное. Он разорвал шов, и в ладонь выпала тонкая, изогнутая проволока – импровизированная отмычка, которую он всегда держал при себе, зашитой в одежду. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда он работал под прикрытием в трущобах.
– Спасибо, молодой и параноидальный Алан, – прошептал он с усмешкой. – Ты был предусмотрителен.
Вскрыть замок было делом тридцати секунд. Крышка ящика откинулась с тихим скрипом, и Алан начал доставать содержимое. Его костюм с бала, который он переделал под себя, как рабочий мундир. Сапоги. Пояс с кобурой, но без револьвера – оружие, конечно, конфисковали. Но в подкладке пиджака…
Его пальцы нащупали знакомую выпуклость в толстой драповой вставке наплечников, которую нельзя было так просто обнаружить, если не знать, где искать. Второй тайник, более глубокий. Он разорвал подкладку и достал маленький кожаный свёрток. Внутри – набор миниатюрных инструментов: ещё две отмычки, тонкое лезвие, свернутая проволока и… шпилька. Длинная, стальная, с заостренным концом.
– Вот ты где, красавица, – улыбнулся Алан в темноте.
Он быстро оделся. Каждое движение причиняло боль, но это была хорошая боль, означающая возвращения к жизни. Костюм сидел привычно, словно вторая кожа. Он закрепил пояс, проверил инструменты. Готов.
Теперь оставалось только выбраться из камеры.
Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. Замок – сложный, трехступенчатый. Инквизиция не экономила на безопасности. Алан присел перед ним, вытащил отмычку и шпильку, работая на ощупь и слух.
Первый штифт. Снова щелчок. Второй. Третий застрял. Он терпеливо манипулировал инструментами, чувствуя сопротивление механизма. Пот снова выступил на лбу. Время шло. В любой момент мог прийти патруль, проверить, не сдох ли узник.
– Ну же, – прошипел он сквозь зубы. – Открывайся, чертов…
Опять произошел щелчок. Последний штифт поддался.
Алан медленно потянул на себя дверь. Она открылась бесшумно – инквизиторы смазывали петли, чтобы узники не слышали приближения палачей. Ирония.
За дверью простирался узкий, тускло освещенный коридор. Масляные лампы в настенных бра горели ровным, тусклым светом. Запах был специфическим – смесь сырости, плесени и чего-то кислого, что Алан предпочитал не идентифицировать.
Он выглянул наружу, осматриваясь. Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в полумраке. Слева – глухая стена, тупик. Справа – поворот. Голосов не слышно, шагов тоже.
«Вспомни маршрут, по которому тебя вели. Три поворота направо, один налево, лестница вниз. Значит, обратно – лестница вверх, поворот направо, три налево».
Алан двинулся вперёд, прижимаясь к стене. Его шаги были беззвучными – годы тренировок не прошли даром. Он помнил каждую неровность, каждую трещину, по которым его волокли сюда. Память детектива, визуальная и пространственная, была его компасом.
Первый поворот. Пусто. Второй. Тоже тихо. Слишком тихо.
«Это нехорошо. Инквизиция никогда не оставляет подземелья без присмотра. Где патрули?»
Ответ пришёл мгновенно – впереди раздался звук шагов. Тяжелых, мерных. Двое, может, трое человек. Алан замер, оглядываясь. Укрытия не было – голый коридор с гладкими стенами. До ближайшей двери – метров пятнадцать. До поворота, откуда шли шаги, – десять.
«Времени на раздумья нет».
Взгляд выхватил нишу в стене – узкую, предназначенную для статуи или лампы. Она была пустой, слишком мелкой, чтобы спрятать человека. Но…
Алан шагнул в нишу, развернулся лицом к стене и замер, прижавшись так плотно, как мог. Его темный костюм сливался с тенью. Он перестал дышать.
Шаги приблизились. Двое инквизиторских стражей прошли мимо, их лампы выхватывали из мрака коридор. Один из них обернулся, его взгляд скользнул по нише, но не задержался. Тень была слишком глубокой, и никто не ждал, что узник уже на свободе.
Стражи скрылись за поворотом. Алан выдохнул, выходя из укрытия.
«Удача – девка капризная, но сегодня она, кажется, на моей стороне».
Он продолжил путь. Третий поворот. Четвертый. И вот она – лестница. Узкая, винтовая, уходящая вверх. Каменные ступени были влажными, покрытыми плесенью. Алан начал подниматься, придерживаясь стены, чтобы не поскользнуться.
Наверху раздались голоса. Он замер, прислушиваясь.
– …проверить западное крыло. Говорят, там крысы завелись.
– Крысы – это полдела. Я б лучше магов проверил. Один из радикалов сегодня чуть не рванул в камере. Еле успокоили.
– Тихо. Главный приказал не шуметь. Гостям наверху не нужно знать, что у нас тут творится.
Шаги удалились. Алан осторожно поднялся на следующий уровень. Здесь было светлее – лампы горели чаще, а воздух был чище. Это был административный уровень, где находились кабинеты инквизиторов и основные допросные комнаты, а не те для “элитных гостей”, которой он удостоился.
«Теперь самое сложное. Здесь больше народу, больше глаз. Нужно действовать быстро и дерзко».
Он увидел дверь, из-за которой доносился приглушенный разговор. Служебное помещение, судя по всему. Алан заметил у двери ведро с грязной водой – видимо, кто-то мыл полы. Идея пришла мгновенно.
Он подошёл, схватил ведро и швырнул его с грохотом на пол, сам бросившись за ближайший угол. Вода разлилась шумным потоком, дверь распахнулась, и оттуда выскочили двое стражей.
– Что за?! Кто тут бардак устроил?!
– Может, крысы?
– Какие крысы такое ведро опрокинут?! Иди, проверь коридор!
Пока они суетились, Алан прокрался мимо, двигаясь в противоположную сторону. Его сердце колотилось, но разум был холоден. Каждый шаг – это риск, но и возможность.
Он добрался до развилки и замер. Прямо – основной коридор, ведущий к выходу. Но там наверняка будет охрана, посты, проверки. Налево – подсобные помещения. Направо…
Направо была дверь, помеченная знаком «Хранилище вещественных доказательств».
«Мой револьвер там. Без него выбраться будет в разы сложнее».
Он прокрался к двери, проверил замок. Снова простой механизм – инквизиторы полагались больше на многочисленность охраны, чем на сложность замков внутри комплекса. Отмычка, несколько манипуляций, щелчок.
Внутри царил полумрак, освещенный одной единственной лампой. Стеллажи, уставленные конфискованным оружием, артефактами, документами. Алан быстро осмотрелся, его взгляд выхватил знакомые очертания – его револьвер, висевший на крючке рядом с другими конфискатами.
Он снял оружие, проверил барабан. Пусто. Патроны хранились отдельно. Он огляделся и нашёл их в запертом ящике под стеллажом. Ещё один замок, ещё одна отмычка. Через минуту револьвер был заряжен и удобно лежал в кобуре.
«Теперь я не просто беглец. Я вооружён и очень опасен!».
Алан вернулся к двери, прислушался. Тихо. Он выскользнул обратно в коридор и двинулся дальше.
Но впереди его ждала проблема. Основной коридор, ведущий к лестнице на первый этаж, был перекрыт массивными железными воротами. У ворот стояли четверо стражей – вооружённые, бдительные. Обойти их было невозможно. Отвлечь – тоже. Драться – самоубийство.
Алан остановился в тени колонны, размышляя. Времени оставалось всё меньше. Рано или поздно кто-то обнаружит, что он сбежал, и поднимется тревога.
«Нужна магия. Но использование магии здесь – это как выстрелить из пушки в библиотеке. Все узнают, все сбегутся».
Его взгляд метнулся по сторонам. Прямо над воротами, в стене, была решётка вентиляции. Слишком узкая для человека. Но если пройти сквозь стену…
«Ты помнишь маршрут? Если пройдёшь сквозь стену здесь, окажешься… где? В соседнем коридоре? Или в пустоте?»
Он закрыл глаза, восстанавливая ментальную карту здания. Когда его вели, он запоминал повороты, двери, окна. Там, за этой стеной, должен быть параллельный коридор. Или камера.
«Риск. Огромный риск. Но другого выхода нет».
Алан отступил в тень, подальше от взглядов стражей. Его магия не была чем-то ярким, не требовала заклинаний или жестов. Это был дар бестелесности – редкий и уникальный. На несколько секунд его тело теряло связь с материальным миром, становясь чем-то призрачным, способным проходить сквозь препятствия.
Но цена была высока. Если время истечет, пока он находится внутри стены, он материализуется там – и это будет смерть, медленная и ужасная. Погребение заживо в камне.
«У тебя есть два использования в час. Это первое. Трать с умом».
Он глубоко вдохнул, сосредоточился. Внутри что-то щелкнуло, словно невидимая пружина разжалась. Мир вокруг изменился – стал расплывчатым, нереальным. Его тело налилось странной лёгкостью, как будто он стал соткан из дыма.
Алан шагнул в стену.
Ощущение было противоестественным, отвратительным. Камень не чувствовался, но его присутствие давило на сознание, как кошмар. Темнота, абсолютная, пожирающая. Холод, проникающий в самую суть. Он продолжал двигаться вперёд, считая секунды.
Один. Два. Три.
«Выходи. Сейчас же. Выходи!»
Он рванулся вперед, его тело вышло из стены, материализуясь на другой стороне. Алан рухнул на колени, задыхаясь. Его прошиб холодный пот, сердце стучало, как бешеное.
Но он был по ту сторону ворот.
Коридор здесь был пустым, тусклым. Алан заставил себя встать, опираясь на стену. Магия забрала силы, оставив после себя странную пустоту, словно выжгла изнутри. Он знал это чувство – восстановление займёт время, и следующее использование будет еще опаснее.
«Но я на один шаг ближе к выходу. И к ней».
Он двинулся вперёд, игнорируя слабость. Здесь было тише, меньше патрулей. Это был жилой уровень для младших инквизиторов и технического персонала. Окна выходили во внутренний двор – он видел их, зарешёченные, пропускающие слабый лунный свет.
«Наверх. Нужно выбраться наверх, в главное здание. Там будет проще затеряться среди людей».
Алан нашёл служебную лестницу, узкую и темную, ведущую вверх. Он начал подниматься, каждый шаг отзывался болью в натруженных мышцах, но он не замедлялся.
Наверху раздались голоса, громкие, встревоженные.
– …арестант Торнфилд сбежал! Проверить все выходы! Удвоить патрули!
– Как он вырвался?! Его же приковали!
– Не знаю, но, если главный узнает, что мы его упустили…
Тревога. Они обнаружили побег. Времени больше не было.
Алан выскочил на верхний уровень и замер. Перед ним был широкий, роскошно отделанный коридор. Здесь пахло не сыростью, а воском для паркета и ладаном. Это был представительский уровень, где инквизиция принимала важных гостей и вершила «светскую» часть своих дел.
Но между ним и выходом стояла проблема – десятки людей. Стражи, клерки, слуги. Все встревоженные, все в движении.
«Спрятаться невозможно. Пройти незаметно – тоже. Остаётся только…»
Его взгляд упал на открытую дверь служебного помещения. Внутри он увидел стопку одежды – чёрные рясы младших клириков. Алан метнулся внутрь, схватил одну и накинул на себя. Капюшон скрыл лицо.
«Я не беглый арестант. Я скромный послушник, спешащий по своим делам».
Он вышел в коридор, опустив голову, и двинулся в сторону главной лестницы. Его сердце колотилось, но шаги были размеренными, спокойными. Мимо пробежали стражи, выкрикивая приказы. Один из них толкнул Алана плечом, но не обратил внимания.
«Ещё немного. Главный выход должен быть здесь».
Но судьба решила усложнить задачу. Прямо перед лестницей стоял сам инквизитор Вейн, его холодные глаза методично сканировали каждого проходящего. Рядом с ним – двое охранников с фонарями.
Алан замедлил шаг, но отступать было поздно – это привлекло бы внимание. Он продолжил идти, опустив голову ещё ниже.
– Ты, послушник, – раздался голос Вейна.
Алан замер. Медленно поднял голову, но держал лицо в тени капюшона.
– Да, ваше преподобие? – его голос был приглушенным, искаженным.
Вейн смотрел на него несколько секунд, изучая. Алан не дышал. Их взгляды встретились – зелёные глаза беглеца и серо-голубые глаза охотника.
И тогда случилось то, чего Алан не ожидал. Вейн медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. И отвернулся.
– Проходи, – бросил он безразличным тоном.
Алан прошёл мимо, заставляя себя не бежать. За спиной он слышал, как Вейн отдаёт приказы:
– Проверить все выходы на улицу. Усилить охрану у ворот. Торнфилд не мог уйти далеко.
«Он знал. Узнал меня. Но пропустил».
Алан спустился по лестнице, миновал еще несколько постов – везде царила суматоха, и никто не обращал внимания на очередного ученика-послушника. Наконец, впереди показалась массивная дубовая дверь, ведущая наружу.
Он толкнул её и вышел в ночной воздух. Прохлада ударила в лицо, и он впервые за много часов позволил себе глубоко вдохнуть.
«Я снаружи. Но я всё ещё в комплексе инквизиции. До настоящей свободы ещё далеко».
Алан огляделся. Он стоял во внутреннем дворе, окруженном высокими стенами. Ворота были на другом конце, охраняемые. Обойти их не получится. Над ним нависали здания, их окна были темными провалами.
«Нужно спуститься. В подвалы. Через канализацию или подземные ходы».
Он заметил решётку в мостовой – сточный люк. Подошёл, присел, попытался поднять. Тяжёлая, но поддалась. Внизу зияла темнота, пахнущая затхлостью и чем-то гнилым.
«Отличное место для капитана магической полиции. Романтика».
Алан спустился вниз, втягивая себя в узкий проход. Решетка захлопнулась над головой, отрезая лунный свет.
Здесь было темно, сыро и тесно. Канализационные туннели Ронгарда были старыми, построенными ещё при короле-реформаторе. Они тянулись под всем городом, как артерии каменного тела. Алан знал их – когда-то, работая под прикрытием, он использовал эти ходы для тайных встреч.
Он двинулся вперёд на ощупь, его руки скользили по влажным стенам. Запах был невыносимым, но он игнорировал его. Сзади раздались отдалённые крики – тревогу уже подняли по всему комплексу.
«Они не пойдут сюда сразу. У меня есть время. Немного».
Туннель сужался, затем расширялся, раздваивался. Алан выбирал направление интуитивно, ориентируясь по слабому движению воздуха и звуку капели. Он шёл, спотыкаясь, проклиная тесноту, но не останавливаясь.
И тогда он уперся в тупик. Туннель закончился массивной кирпичной стеной – заложенный проход, старый и прочный.
– Чёрт, – выругался Алан вслух, его голос отозвался эхом.
Он ощупал стену. Кирпич был старым, но крепким. Обойти нельзя. Вернуться – значит потерять время и угодить в руки патрулей.
«Остался только один вариант. Снова использовать магию».
Но на этот раз всё было сложнее. Он уже использовал дар один раз, и второй подряд был очень опасен. Организм был уже истощен и не успел восстановиться. В таком состоянии магия была нестабильной. Более того, он не знал, что за этой стеной. Это мог быть туннель. Или пустота. Или твёрдая скала на десятки метров.
«Если ты застрянешь, то умрёшь здесь. Никто не найдёт твоё тело. Оно останется частью стены, вечным памятником твоей глупости» – размышлял он про себя.
Алан закрыл глаза, прислушиваясь. Где-то далеко, за стеной, он слышал звук. Слабый, но различимый. Голоса. Чьи-то голоса, приглушенные камнем.
«Там камера. Или зал. Что-то живое. Значит, расстояние не слишком велико».
Он сделал глубокий вдох, сосредоточился. Магия отозвалась неохотно, сопротивляясь. Его тело запротестовало – это было слишком рано, слишком опасно. Но у него не было выбора.
«Миранда ждёт. Она не знает, что я уже в пути. Но я дал слово – буду ждать у выхода. И я не собираюсь его нарушать».
Он активировал дар. Мир снова стал призрачным, но на этот раз ощущение было болезненным, словно тело разрывали изнутри. Алан шагнул в стену.
Темнота. Холод. Давление. Каждая секунда была вечностью. Он двигался вперед, не зная, где грань. Один. Два. Три.
«Слишком долго. Слишком…»
Его тело вырвалось наружу, и он рухнул на холодный каменный пол. Боль пронзила каждую клетку, лёгкие горели, сердце стучало так, что, казалось, вот-вот взорвётся. Он лежал, задыхаясь, не в силах пошевелиться.
«Но я… жив».
Через несколько секунд зрение прояснилось. Алан медленно поднял голову, оглядываясь. Он был в камере. Узкой, тесной, освещённой единственной масляной лампой, висевшей на стене. Камере, в которой, как ему сначала показалось, никого не было.
Но нет. В углу, на грязной соломенной подстилке, сидел человек. Он был изможденным, его одежда – когда-то дорогая – была изорвана и грязна. Седые волосы всклокочены. Но глаза… глаза были живыми, цепкими и спокойными. Лишь одна бровь слегка изогнулась в подобии удивления.
Алан с трудом поднялся на колени, сощурившись в полумраке. Узник смотрел на него, не двигаясь с места. Они изучали друг друга несколько секунд.
И тогда Алан узнал его.
Лоренс. Глава «Золотой Тени». Человек, на которого он охотился все последнее время. Человек, ради которого была затеяна вся эта операция.
Они смотрели друг на друга – коп и криминальный босс. В воздухе повисла тишина, настолько плотная, что в ней можно было утонуть.
Наконец, Лоренс медленно, с кривой полуусмешкой, произнёс:
– “Жизнь полна сюрпризов, и не только приятных”, – процитировал он какую-то книгу бархатом низкого грудного голоса, – Капитан Торнфилд. Не ожидал такого драматичного появления. Полагаю, если вы здесь, то либо вы очень хотели нанести мне прощальный визит, либо тоже стали жертвой чьих-то игр?
Алан, все еще тяжело дыша, выпрямился, опираясь на стену, пока часть души, пылающая старой местью и начавшая гаснуть, снова вспыхнула с силой.
– Можно и так сказать. А вы, мистер Лоренс, как оказались в гостях у инквизиции? Неужели даже ваше влияние имеет пределы?
Лоренс коротко рассмеялся, звук был лишён веселья.
– Влияние? О, капитан. Влияние – это миф, который разбивается об амбиции тех, кого ты считал союзниками. Мелодит… – его голос стал жестким, – она преподнесла мне подарок. Магический артефакт, который я должен был передать одному клиенту. Оказалось, что артефакт был маячком. Инквизиция нагрянула ровно в тот момент, когда я держал его в руках. Удобно, не правда ли?
– И она подкупила их, чтобы вы здесь… не задержались надолго. Но в смысле, конечно, другом, – закончил Алан, понимание озаряло его разум, пока он осматривал камеру.
Обычных людей, провинившихся в магических связях, не держат здесь. Совершенно очевидно, что от Лоренса захотели избавится подальше от высоких чинов.
– Именно. Завтра утром меня должны были тихо утилизировать. Несчастный случай во время допроса. Мелодит получает «Золотую Тень», инквизиция – взятку и чистую совесть, а я – вечный покой.
Они замолчали, каждый переваривая ситуацию. Два врага, оказавшиеся в одной западне, созданной общим предателем.
– И что теперь, капитан? – спросил Лоренс, его голос был спокойным, но в глазах читалась напряженная готовность. – Вы арестуете меня прямо здесь? Или признаете, что у нас сейчас есть общий интерес?
Алан смотрел на него, и по его лицу медленно расползлась хищная усмешка.
– Мистер Лоренс, – произнес он, вытаскивая револьвер и проверяя барабан, – похоже, судьба свела нас для очень интересного разговора.
– Неужели вы все же… – вопрос Лоренса повис в воздухе, под звук щелчка предохранителя.
*****
Тем временем в особняке Кортуфена Миранда стояла перед мольбертом. Не с эскизами украшений, а с чертежами. Перед ней лежала разобранная карманных дел машинка – механический калькулятор, подарок Эдмунда. «Чтобы занять твой острый ум, дорогая», – сказал он с той самой, ядовитой нежностью.
Она делала вид, что увлечена. Ее пальцы, облаченные в тонкие белые перчатки (теперь ей выдавали новые, еще более изящные, скрывающие уже не магию, а ее прошлое), перебирали шестеренки и пружинки. Но ее взгляд был устремлен внутрь, в чертежи собственной тюрьмы.
За несколько дней она изучила расписание слуг. Мартин, дворецкий, обходил владения ровно в 21:00. Клара и Элиза сменяли друг друга у ее двери в 23:00, и смена сопровождалась пятиминутным докладом в кабинете Эдмунда. Лилия приносила завтрак ровно в 8 утра, и ее щеки неизменно розовели, когда в окно конюшни она видела молодого кучера.
Это были крошечные щели в монолите контроля. Но щели.
Она начала с малого. Во время прогулки с Кларой она «случайно» уронила в фонтан дорогой перстень, подарок Эдмунда. Пока суровая служанка, ругаясь, пыталась достать его, Миранда на несколько секунд осталась без присмотра. Она не побежала. Она просто стояла, впитывая в себя ощущение относительной свободы, и ее взгляд скользнул по высокой стене, увитой плющом. В одном месте плющ выглядел неестественно густым. Как будто что-то скрывал.
В мастерской, разбирая калькулятор, она обнаружила, что одна из мелких деталей – отвертка с изящной ручкой – идеально подходила по размеру к винтам на оконной раме. Окно, конечно, не открывалось. Но механизм замка был внутри.
Она была, как часовщик, который знает, что один крошечный винтик, сдвинутый на миллиметр, может остановить гигантский механизм. Или, наоборот, запустить его.
Однажды вечером, когда Клару внезапно вызвали по какому-то срочному семейному делу (и Миранда не могла отделаться от мысли, что Эдмунд устроил эту «срочность» специально, чтобы проверить ее с новой служанкой), ее сопровождала Лилия.
Девушка была, как всегда, тихой тенью. Она опускала глаза, едва Миранда бросала на нее взгляд, ее пальцы, поправляющие складки платья, слегка дрожали. Прогулка по саду проходила в гнетущем молчании, нарушаемом лишь щебетом птиц и шелестом их шагов по идеально подметенным дорожкам.
– Лилия, – наконец, мягко произнесла Миранда, останавливаясь у беседки, увитой жимолостью. – Мне кажется, мы с тобой еще как следует не познакомились.
Девушка вздрогнула, словно получив выговор.
– Виновата, мадемуазель Элеонора. Чем могу служить?
– Ничем. Просто посидим. – Миранда указала на скамью внутри беседки. – Мне надоело слушать, как скрипят мои собственные мысли.
Лилию, похоже, никто и никогда не приглашал сесть рядом с госпожой. Она замерла в нерешительности, но строгий, исподволь изучающий взгляд Миранды заставил ее покорно опуститься на самый краешек скамьи.
– Вы давно работаете у господина Кортуфена? – начала Миранда, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало стекла оранжереи в багровые тона.
– Три года, мадемуазель. С тех пор, как он выкупил особняк. – Голос Лилии был тихим, но в нем послышалась первая нота чего-то, кроме страха. Почти… гордости. – Мой отец… он был конюхом у прежнего хозяина. И когда тот разорился и все продал, мы остались бы на улице. Но господин Кортуфен… он не просто оставил отца, он отправил его на свои конные заводы в провинцию, старшим конюхом. А меня взял сюда. Сказал, что в доме нужны молодые, честные руки.
– Он обо всем так заботится, – заметила Миранда, и в ее голосе не было и тени яда, лишь констатация факта.
– О, да! – Лилия на мгновение забыла о смущении и посмотрела на Миранду с настоящим жаром. – Он всегда спрашивает, не тяжело ли, хорошо ли мы едим, не грубит ли кто. У него даже расписание смен такое, чтобы мы высыпались. Мартин говорит, что такого ни в одном доме в Ронгарде нет. Господин Кортуфен говорит, что уставший слуга – это плохой слуга. И… и он платит намного больше, чем другие. У меня теперь есть сбережения. – Она вдруг спохватилась и снова опустила глаза, будто выдала какую-то страшную тайну. – Я… я не должна это говорить. Простите.
Миранда смотрела на нее, и внутри все сжималось. Вот она, идеальная система Эдмунда. Он не просто покупал слуг. Он покупал их лояльность. Их благодарность. Он создавал им такую жизнь, которую они больше нигде не могли получить. И на фоне этой сытой, безопасной заботы ее собственное стремление к свободе должно было казаться им верхом неблагодарности и безумия.
– Не извиняйся, – тихо сказала Миранда. – Это хорошо. Иметь сбережения. Значит, у тебя есть мечта?
Лилия снова удивленно взглянула на нее. Видимо, госпожи редко интересовались мечтами служанок.
– Я… я коплю на приданое, – прошептала она, и ее щеки порозовели. – Чтобы когда-нибудь… выйти замуж. И открыть маленькую лавку. Цветовую. Или с вышивками.
Она говорила о простом, земном счастье. О том, что было так понятно и так недостижимо для Миранды, чья собственная жизнь превратилась в сложный, опасный узор из лжи, магии и бегства.
– Это прекрасная мечта, Лилия, – сказала Миранда, и в ее голосе прозвучала неподдельная, светлая нежность. – Держись за нее.
Она помолчала, глядя, как последний луч солнца догорает на крыше особняка.
– Моя мама… – начала Миранда, больше думая вслух, чем обращаясь к служанке, и в ее голосе послышалась легкая, ностальгическая улыбка. – Она всегда говорила, что главное для девушки – выглядеть, как подобает. Выбрать достойного мужа. Создать уютный дом. Всю жизнь я слышала, что мое главное предназначение – быть украшением чьей-то жизни. – Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Руки, которые могли чувствовать сердцевину металла и которые так и тянулись к масляным шестеренкам и чертежам. – Но я всегда думала: а что, если главное – не быть украшением, а создавать что-то самому? Что-то настоящее. Пусть даже это будет одна-единственная, но твоя собственная вещь.
Лилия слушала, завороженно. Для нее такие слова были сродни речи с другой планеты.
– Но… разве это не опасно? – робко спросила она. – Хотеть своего?
– Опасно, – согласилась Миранда, и ее губы тронула странная, печальная улыбка. – Но иногда сидеть в красивой клетке, где о тебе заботятся, еще опаснее. Потому что однажды ты понимаешь, что разучился думать свою головой. И тогда ты уже не ты. А просто… очень дорогое и правильное украшение.
Она встала, отряхивая подол платья. Сумерки сгущались, зажигая в окнах особняка ровные, недружелюбные огни.
– Пойдем, Лилия. Нас, наверное, уже хватились.
Они молча шли обратно. Но теперь молчание между ними было иным. Оно было насыщено не страхом, а непониманием и смутным, тревожным любопытством со стороны Лилии. Миранда не пыталась ее переубедить или завербовать. Она лишь бросила в плодородную почву ее сознания одно-единственное семя – мысль о том, что есть иной путь. Путь, где ценят не только сытый покой, но и дерзость собственной мысли.
И кто знает, возможно, когда-нибудь это семя прорастет. А пока у нее появилась еще одна, почти невидимая ниточка в лабиринте под названием «особняк Кортуфена».
Как-то вечером Эдмунд застал ее за чертежом. Она изображала глубокую задумчивость.
– Что так поглотило тебя, моя дорогая? – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он подошел бесшумно.
Миранда не вздрогнула. Она медленно подняла на него глаза, позволив в своем взгляде смешаться усталости и искренней увлеченности.
– Эта система передач модели машины, что выпустили недавно, – она ткнула карандашом в чертеж. – Она неэффективна. Потеря энергии на трение слишком велика. Я думаю… я могла бы улучшить ее. Если бы у меня был доступ к справочникам по новым сплавам. Или… – она сделала паузу, играя с перламутровой ручкой карандаша, – или если бы я могла сама протестировать материалы. Моя магия чувствует металл. Его структуру.
Эдмунд замер. В его глазах вспыхнула та самая, хищная искорка интереса. Он видел в ней украшение, статус, объект обладания. Но он также видел и уникальный инструмент. И инструмент нужно точить.
– Это опасно, Миранда, – произнес он, но в его голосе не было запрета. Был расчет.
– Под твоим контролем, разумеется, – она опустила глаза, изображая покорность. – В специально оборудованном помещении. Ты же говорил, что мой дар – часть меня. Может, пора перестать его бояться и начать… – новая пауза для подбора слова, – использовать? Разумно.
Он смотрел на нее долго, и Миранда чувствовала, как его взгляд сканирует каждую черту ее лица, ища ложь, что надежно спряталась за маской ученого, увлеченного своей работой. Маска была так хороша, что почти стала правдой.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Я подумаю. Возможно, в подвале есть подходящее помещение с усиленной изоляцией.
Девушка кивнула, снова погрузившись в чертежи, как будто его согласие было лишь мелким эпизодом. Но внутри все замерло. Подвал. Это был шанс. Подвалы в таких особняках часто имели выходы в служебные тоннели, старые угольные ходы, канализацию.
Он наклонился и поцеловал ее в макушку.
– Я рад, что ты нашла себе занятие. Оно облагораживает тебя.
Когда он вышел, Миранда медленно подняла руку и провела по тому месту, где только что были его губы. Затем ее голова резко тряхнулась, выбивая ненужные мысли. Ее лицо было спокойным и твердым, как у генерала, готовящего самую рискованную битву в своей жизни.
Она не просто выживала. Она готовила почву. Каждая уступка Эдмунда, каждая новая деталь в устройстве особняка, каждая слабость слуг – все это были кирпичики, из которых она строила свой собственный, тайный план. Ведь ОН ждет ее у выхода.
