Читать книгу Ard'E'Lion - - Страница 2

Встреча Рэй и Морри.

Юг Аскеля застилала дымная, черно-багровая завеса, почти полностью скрывшая земли от лучей Арделя – единственного дневного света этого мира. Откуда-то издалека доносились раздирающие раскаты подземного грома, гул разворачивающейся в небе бездны и скрежет чудовищных механизмов, порождающих новых оскверненных существ в башнях Эледора.

У границы Нуинар – дремучих земель тысячелетних лесов – оскудевший и значительно поредевший отряд последователей Тэй'Урр перевозил зараженных детей в Гальт – южную каменистую пустошь, чтобы использовать их тела для создания несокрушимых полых воинов из стали. Детей везли в длинном массивном фургоне, корпус которого напоминал вытащенный из могилы гроб великана, местами прогнивший и почерневший. Эта громада с грохотом продвигалась вперед, запряженная взятым под контроль древесным големом, словно ожившим из страшных сказок. За фургоном следовало пять повозок, которые тоже тащили на себе древесные големы, но уже куда меньшего размера, ростом немногим больше человека. Темные, ободранные фигуры последователей с усталыми, напряженными лицами тащились по зеленым зарослям и полям рядом с длинным фургоном, желая скорее добраться со своей добычей в Кузницу Плоти. Остальные сидели в повозках с оружием в руках, свесив покрытые грязью и засохшей кровью ноги.

Пока конвой окружает зелень и густые деревья, они не будут в безопасности, так что на каждый странный шорох или движение среди ветвей отправлялась группа из пяти человек, чтобы все как следует проверить. На их прошлом пути можно было встретить руины замков и дымящиеся развалины поселений, в которых еще всего каких-то пару месяцев назад теплилась жизнь. Опустошенные, покинутые и полуразрушенные дома были похожи на пустые птичьи гнезда, до которых добрались безжалостные когти хищников. Местами на брусчатке улиц или стенах домов можно было разглядеть следы багровых пятен, густо въевшихся, несмотря на частые в этих землях дожди. Дорога все чаще пролегала через леса, оставляя далеко позади разоренные и гиблые места, что заставляло полуразбитый отряд жаться все ближе к фургону и обеспокоенно озираться по сторонам.

Годом ранее подобного рода перевозки осуществлялись так часто, что их необходимость уже начала спадать к моменту раскола Стального Авангарда, ведь полых воинов стало достаточно много, а оскверненной энергии они потребляют столько же, сколько требуется для десяти тысяч тел нежити. Поэтому сейчас Кузница Плоти не особенно нуждалась в зараженных детях, так что поиски и перевозки живого материала отошли в руки Последователей Тэй'Урр, необходимость в которых также почти иссякла. Словом, рой небрежно посылал их на верную смерть, ведь больше последователи не были нужны. На вид это живые и вполне здоровые люди, но от превращения в нежить их разделяла одна-единственная кровоточащая метка на запястьях. Их участь оказалась даже хуже нежити, ведь, будучи живыми, они по-прежнему способны думать, осознавать и чувствовать, но их воля и мысли всецело принадлежат голосу Тэй'Урр, превращая несчастных в полезнейший на первое время инструмент. После особенно громких инцидентов Нессмертные прознали как о природе последователей, так и о метках на их руках, после чего их численность вместе с полезностью кратно снизились, затем практически сведясь к нулю. На одну сотню обращенных всегда оставлялся один человек, служащий марионеткой, которую нежить покорно считает за своего и не трогает. Они были нужны, чтобы открыть ворота, обмануть стражу, изучить внутреннее строение города или внедриться в густое скопление людей – словом, выполнять любое указание, что раздается многоголосым эхом в их сознании.

Это гнусное, невыносимое проклятие, которое медленно и бесповоротно превращает душу носителя в бездонную и бессильную яму, с которой человек в конце концов окончательно смиряется и сдается. Из-за Тэй'Урр человек теряет не только свой физический облик, но и душа его уподобляется разъедающей скверне. Земли Нуинар, вдоль границы которых сейчас продвигается конвой, не являются захваченной территорией, а потому таят в себе смертельную опасность для последователей и нежити. Хоть некогда Нуинар и являлся самым безобидным краем Аскеля, полным гармонии, разрастающейся во всем величии природы и разумными ее обитателями, проводящими сотни лет в затворничестве, но сейчас это место стало оплотом и крепкой стеной, внутри которой куются острейшие клинки, наносящие точные и отчаянные удары по артериям захватчиков. Последователи прекрасно понимали это, стараясь как можно быстрее и незаметнее перебраться вдоль высоченной лесной гряды и выехать на скалистую местность. С одной стороны их теснили агенорские и кавьерские войска, совсем недавно одержавшие победу в центральных землях, а с другой стороны – Нуинар, только оправляющийся и разъяренный после поражения в Эллендире. Если кто-нибудь их заметит, то с огромным желанием убьет не жалея сил. Это утро было до того сумрачным, что едва отличалось от ночи. Лишь изредка сквозь плотную толщу грозовых туч пробивались мягкие, белесые полосы света, коими были лучи Арделя. Над темно-зеленой поляной витал плотный и разряженный воздух, полный копившейся влаги, а значит, в любой момент с неба может обрушиться ливень. Тучи стягивались вдоль горизонта и нависали, как грозные наблюдатели, а с востока, подбираясь ближе, сияли серебристые молнии.

Перевозивший детей фургон вдруг остановился, вынудив задние ряды сделать то же самое. Послышались торопливые шаги, перемежающиеся со скрипом старых повозок, загруженных провизией и оружием. Древесные големы, тянувшие на себе повозки позади фургона, устало опустились на крючковатые колени и сложили свои монструозные лапы на груди, из которой доносились надрывные стенания и хрипы. Совсем скоро стала понятна причина остановки: таинственно упавшее дерево завалило дорогу и придавило большого голема, запряженного к фургону. За время пути он так ослабел, что даже не стал пытаться поднять с себя дерево, а просто распластался по земле и бессильно уткнулся мордой в нее, как мертвый. Группа из восьми последователей спешно собралась в кучу и накинулась на сваленное дерево, желая как можно скорее расчистить путь. Ствол оказался тяжеленным и большим, как горный валун, так что им пришлось в смятении перебегать с одной стороны на другую и безрезультатно пытаться приподнять его или хотя бы сдвинуть с голема. Остальные тридцать безмолвно взялись за оружие и расставились плотным рядом вдоль фургона, навострив клинки и топоры в сторону леса. Небо стало еще чернее, а низко нависающий над ними лес угрожающе молчал, словно глядел на последователей сверху вниз и молча предупреждал, способный без труда расквитаться с ними в любой момент. Зверей в округе не было слышно, даже птиц. Все нарастающий холодный ветер колыхал бледные в сумраке листья и двигал ветвями, заставляя последователей с оцепенелым вниманием вглядываться в темную чащу леса.

Мрачное небо озарили ослепительные голубые вспышки. Последователи разом задрали головы и затравленно смотрели на плывущие в небе огни, – те описали дугу прямо над их конвоем и тотчас же растворились в полутьме, погрузив местность в привычный и бледный сумрак. Наступила тишина, и это была именно такая тишина, что способна разом подвесить все вокруг, остановить и растянуть время как резину, но на деле же длится всего крохотное мгновение, мгновение до того, как случится что-то необратимое. Последователи прижались обледеневшими от страха спинами к фургону. Никто не произносил ни слова. Все знали, что за этим последует. Только Нессмертный способен на такую силу.

Послышались звуки беспорядочной борьбы и тревожные возгласы с той самой стороны, где последователи расчищали путь. Вскоре стало ясно: нечто невидимое срывало людей с земли и утаскивало вглубь темного леса – и так всех до единого, с пугающей быстротой. Когда последний крик затерялся в глубинах бледной листвы, все вокруг вновь затихло и погрузилось в тишину – более давящую и напряженную. Слышалось только сбивчивое дыхание последователей стоящих вдоль фургона, испуганно пятившихся назад, подальше от опасности. Они не смели приблизиться и уж тем более посмотреть, что случилось там – впереди. Листва деревьев почти вплотную закрывала обзор. Темное небо вновь осветили прежние голубоватые огни, прокатившись по воздуху прямо над их головами. На этот раз они не успели на них взглянуть, – те не погасли, а стали разрывать воздушное пространство плавящим жаром и прорезать ночную мглу вплоть до конца конвоя, обрушиваясь на них, как стая голодных стервятников. Весь строй в одну секунду затопила паника. Земля загремела, а воздух наполнился запахом пороха и крови. Вся ватага бурно зашевелилась и бросилась в обратную от леса сторону, желая убежать от него как можно дальше. И стоило им отдалиться от фургона, как позади послышались душераздирающие человеческие вопли и мокрый треск разрываемой плоти. В тридцати шагах вспыхнуло огромное кольцо синего пламени, почти достигающее высотой верхушки деревьев. Это на корню отрезало последователям путь к побегу, а из-под земли стал вырастать плотный и серый туман, превращая все происходящее в страшный кошмар. Было видно, как внутри тумана мелькают темные силуэты несущихся в разные стороны людей. Вот они бегут, чуть ли не сбивая друг друга на пути, пока рядом с ними разрываются шипящие огни; сначала их пятеро, затем трое, двое, пока не остается один. Он ошалело останавливается перед горящей стеной, с ужасом озирается по сторонам, а потом что-то силой сваливает его на землю, и он исчезает в тумане под завывание пламени и отдаленные крики остальных.

Мало кто заметил в этой гибельной суматохе один неподвижный силуэт, отстраненно державшийся в стороне. Эта фигура то возникала, то снова исчезала в плотном тумане, оставляя после себя сваленные и обезображенные ранами мертвые тела. Последователи, до крайности растерянные и напуганные, отчаянно бросились обратно к фургону, на прежнее место. Они стягивались из разных разбредшихся концов, словно этот гроб на колесах был способен их защитить. Големы плотнее прильнули к земле, сложив лапы на ветвистых головах. Голубой огонь, пожирающий тела убитых, скудно освещал округу тонущими в тумане линиями. Внезапно повисла тишина, нарушаемая лишь тихими стонами умирающих, шипением пламени и предсмертными хрипами. Оставшийся отряд успешно сгрудился вдоль фургона, направив беспомощное оружие в сторону движущегося тумана. Их руки колотились дрожью, а взгляды безумно метались из стороны в сторону.

Из туманной завесы вылетело и пронеслось нечто черное и разодранное в клочья. Оно пролетело на высоте четырех метров от земли и с мерзким хрустом врезалось в стальную обшивку фургона, отчего звенья тяжелых цепей закачались. Разорванное пополам тело упало на землю, больше напоминающее теперь разодранный кровавый мешок с костями, нежели то, что совсем недавно было способно ходить и дышать. Теперь от последователей, беспробудно охранявших фургон все эти долгие месяцы, не осталось ничего, что способно защищать его и сражаться. Теперь они с ужасом заметили, что на земле рядом с ними лежало не меньше десятка мертвых тел, а некоторых все еще охватывало пламя. Запах горелой крови и одежды тяжело ударял в ноздри. Теперь, когда всякому возможному сопротивлению вместе с непреодолимым рвением к бегству пришел своевременный конец, можно было лучше разглядеть это разбитое сборище, бессильно прикованное к одному месту: двенадцать мужчин и женщин, вооруженные копьями, топорами и мечами, в оборванной одежде и ржавых доспехах. Их лица, казалось, исказило от страха, но в глазах не было ничего подобного. Глаза у этих людей были безумные, кровавые и метающиеся, как у бешеных зверей. Но не от ужаса. Попеременно в них проскальзывали довольно живые черты, но было непреложно ясно, что скверна уже глубоко въелась в их умы и стала частью их ума собственного. Они дошли до той крайней черты, когда творят ужас по выработанной привычке, и даже Тэй'Урр особо не прикладывает для этого своих усилий. Их бы стоило пожалеть и отпустить, но увы, если такое допустить, – они непременно и честно отблагодарят, а затем догонят и со всей силы вгонят топор в затылок, сами того не осознавая. Их судьба давно предрешена. Из глубин леса послышались шорохи. Сначала плотную дымку тумана прорезала яркая, голубоватая сфера посоха, а затем явились два горящих янтарных глаза. Позже стал вырисовываться женский силуэт, медленно направляющийся в сторону последователей. Эта фигура ненадолго остановилась, и янтарные огни медленно обвели что-то на земле. Послышался звук, словно что-то с мокрым бульканьем перекатилось, и огни глаз вновь поднялись на людей, продолжая к ним приближаться.

Туман начал опускаться вниз, кружить низко над землей и утекать в непроглядные, темные участки земли, словно это был живой зверь. Теперь, когда дымка рассеялась, всем стало отчетливо видно, кто на них напал. Вспыхнувшие лазурные огни в небе ярко освещали ее, так что было видно, что этой фигурой была девушка, нуинарка. Она была небольшого для женщины роста, с сияющим древесным посохом в левой руке, в грязно-белом ободранном плаще, усеянном прорехами и дырами, сквозь которые можно было разглядеть такого же вида серую майку и черные холщовые штаны, заправленные в изрядно изношенные ботинки. Волосы у нее бледно-голубые, густые, не касающиеся плеч, а на сияющие янтарем глаза спадала растрепанная челка. Ко всему этому у нее были заостренные уши, заметно длиннее человеческих. Выйдя на обозрение оставшихся последователей, какое-то время она молча стояла, слегка подавшись вперед, чтобы лучше разглядеть каждого. Ее одежда, лицо и руки были в крови, а губы кривились в странной обреченной ухмылке. Она смотрела на людей исподлобья, злобно сверкая глазами из-под голубых прядей. Лицо ее, несмотря на юную красоту, казалось ужасно измученным, уставшим и даже болезненным. О многом говорили ее бордовые синяки под глазами, плавно переходящие в бледную синеву ближе к щекам. Она явно давно не спала, давно забыла о покое и, возможно, успела даже забыть о том, какой жизнь была раньше, без всей этой проклятой нежити и шествующей с ней под руку смерти.

Отряд не смел даже шевельнуться, и все как один смотрели на нее широко раскрытыми глазами. При ярком осознании неизбежности их умы постепенно стало охватывать невообразимое в эти мгновения чувство, и точно можно было сказать, что это было облегчение, слабо, но ярко пробивающееся из-под черноты скованного проклятием рассудка. Вместе с приближением смерти невидимая хватка разжимала свои холодные пальцы с их обезображенных душ. Теперь они стали глядеть ясно, как прежде, когда были обычными людьми. Многие из последователей выронили свое оружие на землю и горестно покачали головами, о чем-то разом вспомнив, а по их грязным щекам покатились настоящие слезы. Эта быстрая и уже виданная ранее перемена в последователях заставила девушку сурово нахмурить брови и крепче сжать посох обеими руками. Она знала, что это ненадолго, и за это знание поплатилась сполна. Она подняла свободную руку и небрежно вытерла капающую с подбородка кровь тыльной стороной ладони, не сводя с них острых глаз. Кровь размазалась бледной полосой по ее щеке. Последователи по-прежнему стояли, выжидательно и смиренно, и были чрезвычайно спокойны, несмотря на всю разворачивающуюся здесь картину. Лицо девушки стало еще более усталым, взгляд тяжелым и притупленным, а ухмылка пропала, как исчезают рисунки на песке под прокатившимися волнами. Она медленно обвела взглядом последователей, прикрыла глаза и вдохнула в легкие как можно больше воздуха.

– Давайте покончим с этим, – устало выдохнула она, медленно распахнула полыхающие янтарем глаза и с нарастающей в них решимостью уставилась на людей, плотно сжав губы. Те не произнесли ни единого слова и только благодарно закивали ей, подбираясь ближе друг к другу. Их чумазые и худые лица казались сияющими, полными жизни в это мгновение. У иных по щекам все еще текли слезы.

– Девочка… Там… – с трудом выдавила одна женщина, словно забыла, как произносить слова, но вскоре сумела отдышаться и заговорила увереннее, с просьбой смотря на нуинарку. – Там внутри девочка и… Она единственная не заражена. У неё золотые волосы. Спасите ее.. Заберите, пожалуйста. Прошу..

После этих слов последовательница молительно поклонилась и мучительно сцепила руки на груди. Взгляд у нее стал раскаивающимся, полным горестного сожаления, отчего голубоволосую девушку кольнуло холодной сталью в сердце.Она тяжело сглотнула и перевела взгляд на черный фургон. Там ведь зараженные дети.

– Заберу, – кивнула она женщине. Та подняла на ее полный благодарности и восхищения взгляд, заливаясь слезами с кривой улыбкой.

Остальные тихо, еле слышно поблагодарили ее с таким же чувственным выражением, словно в спасении девочки они обрели спасение свое собственное. Губы нуинарки слегка задрожали, а дыхание срывалось из груди высокими волнами. Всякого противника проще лишить жизни, когда явна опасность, когда полыхает в глазах жажда убийства, когда непреложно одно: в схватке никто не будет уступать и сделает все, лишь бы умертвить другую жизнь. Сейчас ее враги не сражались, даже не убегали, как было минутами ранее, а мирно стояли на месте и ждали. Она вновь закрыла глаза и прислушиваясь к тихому биению сердца в груди. Казалось, посох в ее левой руке стал куда тяжелее, чем прежде, а мышцы заныли от тяжести. Она прекрасно понимала, что это только в ее голове, и к этому никогда не стоит прислушиваться. Когда ей удалось полностью вернуть самообладание и открыть глаза, оказалось, что люди разглядели ее нерешительность, и потому сгрудились еще ближе, закрыв глаза собственные.

– Засыпайте, – успокаивающим голосом произнесла она, отводя приподнятую руку с посохом в сторону, а правую наставила ладонью на них.

Она скрючила окровавленные пальцы: огни, кружащие над ее головой, вспыхнули ярче и приняли форму бритвенно-острых ножей. Пальцы девушки задрожали, будто она сжимала натянутые до предела поводья, а клинки тем временем набирали силу и мощь, с шипением разрывая воздух вокруг себя. Когда ее пальцы сорвались из хватки, десятки ножей молниеносно понеслись вперед и встретились с телами людей. Она старалась целиться в сердце, и все до единого попали куда нужно. Пару секунд последователи стояли на месте, будто ничего не произошло, а затем, безвольно покачиваясь на ногах, обмякли и начали сползать спинами вниз по стальной обшивке фургона, оставляя густые полосы крови.

Глаза их оставались закрытыми, а лица выглядели счастливыми и умиротворенными, словно им снился самый сладкий сон. Нуинарка выронила посох и болезненно застонала от жгучей боли, держась за запястье левой руки. Ее указательный палец вывихнулся от сильной отдачи, когда она отпустила клинки. Тяжело дыша сквозь сжатые зубы, она осторожно приложилась к выбитому пальцу и дернула его сначала вверх, а затем резко назад, с глухим щелчком вставив сустав на прежнее место. Когда все необходимое было сделано, она не без боли пошевелила пальцами и позволила себе немного передохнуть, устало опустившись на землю. Вокруг воцарилась полная тишина, глубокая и спокойная. Люди лежали на земле, сложив головы на плечах друг друга. Нуинарка подняла голову и взглянула на фургон, поискала глазами вход и тут же его нашла: справа, наполовину оттесненный листвой. Становилось все темнее, а черные тучи стягивались прямо над ее головой. Молнии на востоке становились предупреждающе ярче и ближе. Она поднялась с земли и перемялась с ноги на ногу, пытаясь быстро составить хоть какой-нибудь план действий. «Просто буду действовать по ситуации», – в итоге решила она, кивнув самой себе. Сияющий древесный посох лежал в траве, около ее ног.

Полусгнившая, обитая железом дверь тяжело протолкнулась вперед, словно не желала впускать ее внутрь. Бледный голубоватый свет коснулся стен этого гиблого места. Нечто живое в этой тьме, чему не было числа, закопошилось, когда увидело стоящую в проеме девушку. Она стояла на месте пару долгих мгновений, в смятении, освещая посохом полуживой склеп. Клетки были набиты обезображенными чумой детьми со страшными сиреневыми язвами на маленьких личиках, руках и ногах; у всех цвет глаз уже стал сиреневым. Смрад от разъедаемых проклятием тел был такой, что начинало тошнить.

Лицо девушки приобрело мертвенную бледность, но сохраняло сосредоточенное, бесстрастное выражение. Она сделала пару шагов вперед и один из детей, сидевших в клетке, быстро вскочил на ноги и больно вцепился ногтями ей в руку. Взгляд у ребенка был такой злобный, словно больше всего на свете он желал ее убить. Она резко отдернула руку, которую тот успел глубоко поцарапать, стиснула зубы и быстро зашагала дальше. Осторожно обходя детей и продвигаясь все глубже, она мельком оглядывала каждого из них. Ее и без того бледное лицо, казалось, становилось похожим на серое непроницаемое полотно, на котором, как на каменном изваянии, замерла единственная эмоция всепоглощающего ужаса. Дети бесшумно поднимались на ноги и провожали ее отстраненными и неживыми лицами. Когда они запоздало соображали, кто проходит перед ними, то начинали скалить зубы и подбираться к прутьям.

Мельком оборачиваясь на них, нуинарка заметила, что их десны были синие, а рты и шеи измазаны кровью: нежить склонна пожирать собственную живую плоть, если тело борется с процессом обращения. Чем дальше, тем тяжелее слушались ее ноги. С каждой долгой секундой здешние обитатели начинали вести себя неспокойнее: за ее спиной слышалось настойчивое дребезжание железных решеток вместе с хриплым рычанием, перерастающим в злобный вопль. Совокупность тревожных звуков только набирала силу и стремительно разносилась по всему фургону, как пламя разгорается по соломенной крыше. Это заставило нуинарку быстрее продвигаться дальше, ловкими движениями минуя протянутые из клеток руки, разбросанные ведра, треснувшие балки и прочий мусор, коим был усеян пол, стараясь не думать о том, что разворачивается за ее спиной.

Наконец ей удалось пробраться к концу фургона – там, в самом конце, она увидела девочку с золотистыми волосами, на которой действительно не было никаких следов чумы. Она сжалась в жалкий комочек в самом углу и сидела, обхватив себя грязными ручками. Клетки у нее не было – одна только соломенная подстилка и разбитый кувшин. Одеждой ей служили серые тоненькие лохмотья, под которыми проступала болезненная худоба. Казалось, это существо даже не дышало, стараясь слиться с окружением. В какой-то момент она вздрогнула, медленно приподняла маленькую голову и сонливо открыла голубые глазки, болезненно сощурившись от света, и испуганно опустила голову обратно. Одним сильным прыжком девушка оказалась перед девочкой и приставила посох к стене так, чтобы сфера освещала ее; затем так же быстро она опустилась на колени и принялась осматривать ее лицо, руки, ноги и шею на следы заражения. Та не особенно сопротивлялась, ведь явно была очень истощена, – только лишь вяло старалась отодвинуться от источника света. Но нуинарка не давала ей такой возможности, резко притягивая обратно на место. Она действительно оказалась здоровой.

Голубоволосая девушка с облегчением выдохнула, еще раз взглянула на девочку и вздрогнула всем телом от звука: за ее спиной во всю глотку завывали десятки голосов и яростно ломились в решетки, и судя по грохоту от падения чего-то большого и металлического, кому-то из них только что удалось выбраться.

Тем временем на улице с неба обрушился холодный ливень. Сквозь воздушную черноту прорезалась вереница молний, резкими вспышками высвечивая громадный черный фургон и бездвижные тела. Древесные големы поднялись на лапы, разбили упряжки на шеях и стали помогать своим собратьям. Самый большой голем, тащивший фургон, уже успел выбраться из-под дерева и с воодушевлением разрывал большие оковы, стянутые на его плечах и поясе. Снова скользнула вниз к земле чудовищная, искривленная как ветвь горящего дерева молния, и мгновением после послышался отдаленный, многоголосный, трескучий раскат грома. Ливень нещадно тарабанил по деревянной крыше, усиливая свой порыв по мере того, как доносилось более напористое завывание ветра. Казалось, пока одна из природных стихий становилась сильнее, другая, гонимая духом соперничества, подхватывала и усиливалась, стараясь превзойти другую. К счастью, этот гроб на колесах невозмутимо отражал натиск и того, и другого, как закованный в сталь агенорский фалангит посреди моря врагов. Деревянный каркас фургона покачивался, а вслед за сильными порывами ветра его тяжело затрясло. Места крепления балок и металлические петли жалко скрипели и глухо дребезжали, но он продолжал стоять.

Девушка схватила посох в левую руку, правой обхватила девочку за пояс и рывком подтянула ее выше, вынудив несчастного ребенка неуклюже барахтаться ножками и ручками.Не думая, она развернулась и со всех ног помчалась к двери фургона, уворотами и прыжками минуя теперь не только разбросанный мусор, но и слабо тащившихся в ее сторону детей. Вид у них был страшный, угрожающий, а из хилых грудок доносилось скрежещущее хрипение, свойственное нежити. Они вяло пытались за нее ухватиться, но вдруг, учуяв что-то исходящее от нуинарки, глухо зарычали и срывались на быстрый бег.

Из клеток выбралось не меньше десятка, если не больше, и теперь каждый с неожиданной проворностью пытался вцепиться в них. Остальные дети протяжно завывали и глядели им вслед, как голодная стая волков, изо всей силы дергая на себя хлипкие решетки. Во тьме камер то и дело мелькали сиреневые огоньки их глаз. Один из детей, с ног до головы обмотанный в кровавые тряпки, как мумия, прыгнул откуда-то с потолка и оказался прямо у нуинарки на пути, противно скрежеща кровавыми зубами. Сзади ей в спину уже дышали остальные, готовые тотчас вцепиться, если она хоть на секунду промедлит. Девочка, чья голова была повернута в их сторону, испуганно и визгливо вскрикнула и заколотила ручками. Одним, предельно точным и прямым пинком нуинарка отправила маленькую нежить во тьму туннеля фургона, в придачу сбив с ног бегущих за ним. «Каким хером они выбрались?» – раздраженно фыркнула она, снова сорвавшись на бег, и тут же поняла: ее одежда, волосы и руки вымазаны свежей кровью. Один из детей с утробным рыком бросился на прутья и чуть не оцарапал ей лицо черными ногтями, но она успела дернуться в сторону и пригнуться от хватки следующего ребенка с противоположной стороны. Позади сорвались остальные петли и с грохотом упали на пол – прогнивший пол задрожал от прибавившихся к преследованию ног.

Впереди им наперерез бежало трое, а четвертый с неестественной проворностью полз по прутьям клеток и скалил зубы. Но девушка была намного проворнее и быстрее. Она успела добежать первой и резко остановилась у полузакрытой двери прямо в двух шагах от несущихся зараженных детей и, едва удержавшись на напряженных ногах, сумела мгновенно распределить вес и со всей силы толкнула массивную дверь, – та с раздирающим хрустом слетела с петель и под ее весом повалилась вперед.

Они полетели прямо на улицу и упали сначала на скользкую от ливня площадку, а затем с нее слетели по угловатым ступеням вниз и громко плюхнулись в большую лужу. В последний перед падением момент нуинарка успела подтянуть девочку к себе, крепко обхватить ее тельце руками и повернуться к земле спиной, так что та не пострадала. Только вот посох вылетел из рук и теперь лежал поодаль, мягко сияя голубоватой сферой. Зараженные дети столпились у распахнутой двери, но не смели ступить наружу, словно удерживаемые невидимым барьером. Сияние молний выхватывало из мрака их перекошенные, обезображенные чумой лица с оскаленными зубами. Они извивались, изо всех сил царапали и рвали деревянную раму, как свирепые хищники, которых от жертвы отделяла неприятно вставшая преграда. Когда раскаты грома ненадолго затихли, в черном проеме горели десятки сиреневых глаз, а до ушей доносились разъяренные вопли и рычащие хрипы. Девушка настороженно приподняла голову и с облегчением посмотрела на остановившуюся нежить. Как хорошо, когда задумка этих проклятых творений способна сыграть ей на руку. Ее голова упала обратно в лужу, радуясь этому ощущению. Здесь пахло свежестью и зеленью – невероятно приятно в сравнении с черным гробом на колёсах.

Девочка мелко дрожала и жалась к ее шее. Нуинарка попыталась мягко оторвать ее от себя, но та еще крепче ухватилась, и тогда девушка глубоко вздохнула, неуверенно приподняв руки. Ей нужно как-то подняться и закончить начатое. Прижав к себе ребенка правой рукой, она рывком оторвалась от земли и с бесконтрольным шатанием переставила ноги. У нее кружилась голова, а затылок заныл от боли – все-таки стукнулась головой, но к этому ей было не привыкать. Яркая, невероятно громадная своими размерами молния так ярко вспыхнула за фургоном, что на секунду ослепила нуинарку, – она испуганно шатнулась назад. Где-то вдалеке с пробирающей силой хлопнул гром и с трескочущим гулом прокатился по земле. Дети продолжали толпиться в проеме: одни грызли и царапали его, нещадно сдирая ногти и зубы, другие тянули к нему свои руки, а остальные теснились сзади, зловеще мерцая глазами. Неугомонный ливень уже успел промочить обеих до нитки, но хотя бы ветер затих. Нуинарка уже успела прикинуть, где его потом можно будет переждать. Вода ручьем стекала с ее теперь синих волос, больше похожих на оборванные и тяжелые лоскуты, застывшие колыхающиеся при каждом движении. В дырявых ботинках стало неприятно мокро, но ощущения в руках и спине были невыразимо приятными. Прохладный воздух возвращал ясность в голове и свободно наполнял легкие. Не сводя с нежити янтарных глаз, нуинарка осторожно, как охотница, подобралась ближе к лестнице и опустилась на землю за своим посохом.

Древко оказалось скользким от воды, но успокаивающе лежало в ладони, мерцая серебром в прожилках. Она подтянула его к себе и попятилась назад, на безопасную для выстрела дистанцию, а затем выровнялась во весь рост и вывернула запястье правой руки так, чтобы одновременно держать девочку и иметь возможность направить пальцы в сторону проема. С ее приоткрытых губ сорвалось облачко пара, когда левая рука отвела посох в сторону. Над ее головой вспыхнули десятки полыхающих синих сфер, с виду неотличимых от настоящего огня.

– Засыпайте, – еле слышно прошептала она, медленно сжимая пальцы.