Читать книгу Живые мертвецы. Рассвет - - Страница 2

В самые первые месяцы XXI века, еще до печально известного 11 сентября, все больницы, дома престарелых и полицейские участки США (кроме провинциальных, не оснащенных нужным компьютерным оборудованием) обязали влиться в общую информационную Сеть по сбору демографической статистики (ССДС), где аккумулировались данные о естественном движении населения. Эта цифровая система мгновенно передавала всю введенную информацию в отдел Бюро переписи населения, известный как Республиканское демографически-депопуляционное управление (РДДУ). Те, кто мог тогда позволить себе злые чернушные шутки, часто называли его «Родился? Дал дуба? Учтем». Каждое рождение и каждая смерть регистрировались кем-то из врачей, медсестер или секретарей, после чего человек нажимал на ссылку и данные выгружались в ССДС.

Запись о смерти Джона Доу под номером 129-46-9875 была дважды зарегистрирована системой в ночь на 23 октября. Первое сообщение из больницы святого Архангела Михаила, что в Сан-Диего, штат Калифорния, было ничем не примечательно. Вторая запись, благодаря которой этот случай вошел в историю, была внесена в систему три с половиной часа спустя из отдела судебно-медицинской экспертизы по округу Сан-Диего. Сообщение поступило на центральные компьютеры ССДС в 22:36 по тихоокеанскому времени, но оставалось незамеченным еще сорок восемь часов, пока тихая, неприметная служащая РДДУ по имени Этта Гофман не обнаружила его при проверке последних файлов на предмет аномалий.

Гофман распечатала эту запись на бумаге. Уже тогда у нее было дурное предчувствие насчет того, что люди зависят от систем.

ССДС не обращала внимания ни на программу, в которой создавался файл, ни на гарнитуру, ни на размер шрифта. В целях стандартизации все записи выводились с настройками по умолчанию. Запись о Джоне Доу была напечатана в РДДУ шрифтом под названием Simplified Arabic. Через многие годы после запуска ССДС в Сенате разгорелся жаркий спор о том, может ли правительство использовать «арабский» шрифт. Обойдя республиканцев, которые голосовали за Franklin Gothic, демократы в тот день принялись со значением подмигивать и хлопать друг друга по спине.

Но те, кто пережил Джона Доу хотя бы на несколько недель, уже не помнили о такой пустячной победе. Это противоречие было мелочью на фоне миллионов таких же, разрывающих страну на части в течение нескольких поколений. Но если бы некоторые бывшие члены Конгресса задумались, если бы прислушались получше, если бы услышали, как трещат суставы и сухожилия Америки, подобно лопающейся струне рояля, то, может, и смогли бы что-то сделать, как-то залечить раны, чтобы не допустить гибели политической системы на фоне грядущих мрачных дней.

В течение трех суток после смерти Джона Доу в систему поступали тысячи файлов, похожих на 129-46-9875. Этта Гофман обнаружила его случай, пытаясь определить, откуда все началось.

Разработчики ССДС не предполагали, что нужна будет сортировка по дате и времени, поэтому такой функции в программе не было. Гофман и ее коллегам пришлось перебирать множество записей вручную, и только потом, поместив найденное в отдельную папку Origin и сравнивая файлы, они увидели, что файл Джона Доу был первым. Стопроцентной уверенности не было, и даже Гофман в какой-то момент опустила руки. Насущных дел и без того хватало.

Вечером третьего дня после смерти Джона Доу в вашингтонском офисе РДДУ остались четверо: двое мужчин и две женщины. Они сдвинули стоящие рядом столы – и щелкали, строчили, подбивали документы, совсем не глядя на время. Но даже в ту ночь не было сотрудника более неутомимого и невозмутимого, чем Этта Гофман. Впрочем, она всегда была в РДДУ белой вороной. Любой, кому доводилось с ней работать, думал, что в личной жизни она такая же – вся напряженная и вечно смотрит куда-то невидящим взглядом.

Трое остальных задержались по вполне понятным причинам. Джон Кэмпбелл за последние годы много чего пережил: смерть ребенка, нежеланный развод… Ему попросту не к кому было возвращаться. Терри Макалистер пришел на госслужбу, окрыленный идеей помочь, спасти положение, разгрузить всех – он задержался намеренно. Элизабет О’Тул боялась мужа, особенно если он психовал, и ночная работа была для нее единственной надеждой на спасение.

К тому же Терри Макалистер и Элизабет О’Тул любили друг друга. Этта Гофман выяснила это незадолго до кризиса, но категорически не могла понять. Они оба состояли в браке, и вот это Гофман понимала очень хорошо. Брак – это документы, соглашения, совместное владение собственностью и совместные налоговые декларации. Но вот любовь и страсть – увольте. Не поймешь, что у этих страдальцев в голове. Гофман немного настороженно относилась к Макалистеру и О’Тул, стараясь держаться от них подальше.

Они могли только догадываться, почему Этта Гофман осталась на ночь. Некоторых в РДДУ бесило, что она не показывает эмоций, и эти люди называли ее придурочной. Те, кто знал, как ударно она трудится, приписывали ей аутизм, а кто-то звал просто сучкой.

Один временный работник, основной специальностью которого были английский язык и литература, однажды назвал бледную и вечно серьезную Этту Гофман «Поэтесса». Увидев, как она сосредоточенно смотрит в экран, он вспомнил затворницу Эмили Дикинсон, взирающую на мир, и подумал, что Гофман, должно быть, такая же загадочная и тоже может найти в повседневной рутине что-то великое, проведя в ней полжизни.

Это прозвище стало для Гофман своего рода щитом – оправданием сдержанности и невозмутимости. Поэтессе дозволено, ведь она себе на уме! Над этим шутило все РДДУ. Так вокруг коллеги в трениках, без тени эмоций вводящей данные в систему, попивающей теплую воду и поедающей самые банальные сэндвичи – наверняка самые безвкусные в округе, – сложился определенный романтический ореол.

В течение трех дней после смерти Джона Доу Поэтесса проявляла себя лучше всех. Там, где другие позволяли себе слабость, она сохраняла каменное лицо. Там, где у других закрывались глаза и дрожали руки, там, где другие были уже не в силах печатать, она сохраняла остроту внимания и ловкость рук. Гофман, неспособная никого вдохновить в принципе, в ту ночь вдохновила трех оставшихся сотрудников. Они вылили себе на головы по стакану холодной воды и отхлестали себя по щекам. Заряженные дешевым кофе и адреналином, они упорно регистрировали все происходящее, чтобы у потомков остались свидетельства существования того грандиозного, сложного, ущербного, но все же порой прекрасного мира, что существовал до падения.

Сорок восемь часов спустя, через пять дней после регистрации смерти Джона Доу под номером 129-46-9875, Джон Кэмпбелл, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул сошлись на том, что ничего сделать они уже не могут. Хотя благодаря аварийному электроснабжению их офис работал нормально, крах настал в самой ССДС. Поступающие сообщения были все равно что глас вопиющего в пустыне.

Джон Кэмпбелл выключил компьютер, посмотрел в черный монитор, вспомнив о потерянных жене и ребенке, пошел домой и выстрелил себе в голову. Элизабет О’Тул начала как сумасшедшая отжиматься и приседать, готовясь непонятно к чему. Терри Макалистер, у которого вдруг отключился синдром спасателя, сделал последнюю запись в рабочей документации. Если бы кто-нибудь когда-нибудь ее нашел, то увидел бы вместо обычных фактов и цифр надпись «Счастливого Хеллоуина» – черный юмор, как у приговоренного к смерти.

Это было за три дня до самого жуткого праздника, за три недели до Дня благодарения, за два месяца до Рождества. Миллионы конфет вместо подарков детям ушли в стратегический запас: некоторые слишком боялись покидать дома. Те, кто заранее купил индейку на День благодарения, оставили ее себе, вместо того чтобы пригласить близких и поделиться. Тысячи авиабилетов, купленных к Рождеству, чтобы навестить родных, тлели в почтовых ящиках.

Терри Макалистер и Элизабет О’Тул не выключали свои компьютеры, как это сделал Джон Кэмпбелл; гул греющихся машин напоминал им дыхание – пусть и натужное, как у тяжелобольных в хосписе. Собираясь к Терри в Джорджтаун, Элизабет предложила Этте Гофман поехать с ними. Терри сказал, чтобы она не беспокоилась, но Элизабет не хотела оставлять женщину одну.

Однако Терри был прав: Гофман уставилась на Элизабет О’Тул так, словно та вдруг заговорила по-вьетнамски. Ее слова вызвали у Поэтессы не больше эмоций, чем кусочек торта на корпоративной вечеринке по случаю дня рождения.

Уходя, Терри Макалистер и Элизабет О’Тул слышали глухой, равномерный треск клавиатуры Этты Гофман. Она работала в своей обычной манере: упорно и без тени эмоций. Без тени… жизни. Элизабет вспомнила отчеты о нападениях таких же упертых и неживых и решила, что Гофман, так похожая на Них – уже тогда Их предпочитали называть именно так, – возможно, та самая, кто все поймет, обработает и ответит на Их угрозу.

На седьмой день, находясь в квартире Терри Макалистера, Элизабет О’Тул взяла телефон, который еле ловил сигнал, и стала писать своему кузену, священнику из Индианаполиса, решив исповедаться хотя бы так. Она сказала, что они с любовником (не с мужем) хотят попробовать уехать из Вашингтона. Поскольку и времени, и зарядки было мало, текст изобиловал орфографическими ошибками. Элизабет О’Тул не видела, когда отключился телефон, поэтому никогда не узнает, дошла ли исповедь или стала еще одним гласом вопиющего в пустыне. Когда они с Терри вышли из залитого кровью подъезда на улицу, опаленную выстрелами, не имея никакого плана, кроме как «довериться интуиции и направиться на север», Элизабет О’Тул везде видела свое последнее послание, буквы, похожие на птиц-стервятников, пронзающих ноябрьское небо.

Нравнеое, я болише ни увижу тбя, так что Отпусти мне грхи, еслии сомжешь, где бы ни находился, если можно8, таккак я пыаюсь исповдаться и ппросиль прощеия, но немогу, ен помню слво, оразве не старшно, что яинечего не могу сказать, Гичего не могу вспомнить, как убдоь вся наа жизен бьла сном?