Читать книгу Шоу бизнес. Книга третья - - Страница 3

или Как начинаются истории, которые плохо заканчиваются

Концертный аппарат в СССР – это как ядерный чемоданчик: у кого есть, тот и командует. Остальные стоят в очереди и кланяются.

– Давай купим концертный аппарат!

Слова хлестнули пощёчиной – нет, разрядом тока. Валерий замер с бокалом у губ, и шампанское показалось ему горьким, хотя это было «Советское», полусладкое, других и не водилось в стране, где даже радость была дефицитом.

– Что?

– Ты оглох? Кон-церт-ный ап-па-рат.

Сергей произнёс это по слогам, как учитель для тупого ученика, и в этом было что-то оскорбительное – но Валерий стерпел. Он не мог обижаться. Он думал. Думал так напряжённо, что, казалось, можно было услышать скрип шестерёнок в его голове.

Год назад. Ялта – город, где русские мечтают о море, а море мечтает о покое от русских. Жара, солнце, концерт Пугачёвой в летнем театре. Они с Сергеем сидели на задних рядах – пришли не ради музыки, явились ради звука. Точнее, ради его отсутствия. Аппаратура хрипела, визжала, давала обратную связь; голос Примадонны тонул в каше из помех, и Валерий, который три года крутился в концертном бизнесе, физически страдал от этого убожества – как музыкант страдает от фальшивой ноты.

– А представь, – заметил он тогда Сергею, глядя на сцену с выражением человека, которому наступили на любимую мозоль. – Если бы у нас был свой аппарат. Настоящий. Западный. Такой, чтобы звук – как из головы. Чтобы люди приходили и офигевали.

– Бред сивой кобылы, – отрезал Сергей. – Где деньги? Как привезти? Где гарантия, что не отберут на следующий день?

И вот теперь, год спустя, этот же человек сидел напротив и предлагал то, что сам назвал бредом. Жизнь в России – это когда вчерашняя фантазия становится сегодняшним планом, а сегодняшний план – завтрашней статьёй.

– Это моя идея была! – Валерий поставил бокал. Рука дрожала, выдавая волнение, которое он пытался скрыть. – Моя, понимаешь? В Ялте. После концерта Пугачёвой. А ты сказал – бред.

– Ну и что?

Сергей откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение, которое Валерий не мог прочитать – не то вызов, не то усталость, не то что-то третье, свердловское, выкованное в городе, где эмоции считались роскошью.

– У Эдисона тоже не все идеи свои были. Лампочку придумал не он, но в историю вошёл именно Эдисон. Главное – реализация. Без денег идея – это как меню без еды: читать интересно, но сытым не станешь.

– Год назад ты сказал, что это авантюра. Что проще золото из ртути делать.

– Год назад доллар стоил шестьдесят копеек. Официально, конечно. – В Стране Советов всё было официально, особенно враньё. – Но кто по официальному курсу меняет? Только идиоты и иностранцы – причём вторые быстро становятся первыми.

Сергей вытащил из кармана пиджака блокнот – потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. Такие носят инженеры на заводах, чтобы записывать расход материалов и план на смену. Только в этом блокноте были записаны не нормы выработки, а цифры совсем другого порядка.

– Сейчас доллар – рубль двадцать. На чёрном рынке – единственном работающем рынке в стране. И это только начало. Через год будет пять рублей, через два – пятьдесят. Я считал. – Он постучал пальцем по блокноту, как прокурор стучит по делу. – Экономика разваливается, рубль падает, а западная техника дорожает. Если мы не купим аппарат сейчас – через год он станет недоступен. Совсем. Как сервелат в восемьдесят третьем.

Валерий глядел на блокнот, на колонки цифр, на графики, нарисованные от руки с аккуратностью чертёжника, и понимал: Сергей не просто так прилетел. Он готовился. Там, в своём Свердловске, под серым небом, в тусклой квартире, он сидел и считал варианты, риски, вероятности. Как инженер рассчитывает прочность моста, чтобы тот не рухнул под первым же грузовиком.

Странно и прекрасно. Потому что сам Валерий считать не любил – предпочитал мечтать, видеть перспективы, зажигать людей словами и образами. А цифры – скука и страх. Потому что цифры не врут, а мечты обманывают с улыбкой на лице.

– Если мы купим свой аппарат… – начал он.

– Мы сможем не арендовать советское барахло, – перебил Сергей, и глаза его загорелись тем самым огнём, который Валерий искал весь вечер. – Знаешь, сколько я заплатил за аппаратуру на последнем концерте в Челябинске? Три тысячи Меньшикову. За три дня. За колонки, которые хрипели как туберкулёзники в последней стадии, и микшер, у которого половина каналов не работала. И это считалось хорошая аппаратура! Лучшая в области! Гордость социалистической индустрии!

Он налил себе водки, но пить не стал – держал стопку в руке, как оружие, как аргумент.

– А представь: свой аппарат. Западный. Не «Электроника», не «Орбита», не эта советская рухлядь, которая ломается от косого взгляда. Настоящий! Как у Pink Floyd! Мы привозим это чудо в Челябинск – и люди слышат звук. Впервые в жизни. Живой звук. Не кашу из динамиков, а музыку.

Валерий слушал, и в нём поднималось забытое чувство – тот самый азарт, который он испытал год назад в Ялте, глядя на мучающуюся аппаратуру. Только теперь это было не мечтой – это было планом. С цифрами, расчётами, с блокнотом в клеточку.

– Это революция, – прошептал он.

– Это бизнес, – поправил Сергей. – Слово пока ругательное, но привыкай. Через пять лет оно станет главным в этой стране. Важнее «партии», важнее «родины», важнее «совести» – хотя последнее и сейчас мало кого волнует.

– Где возьмём деньги? Банки кредиты под такое не дают – там сейчас только под торговлю компьютерами. Компьютеры – это понятно, это прогресс, а культура – это что? Песни и пляски? Или под кооперативы дают, да и то если есть что заложить.

Сергей допил водку одним глотком – по-уральски, без церемоний. Поставил стопку. Взглянул Валерию в глаза тем взглядом, от которого хочется проверить, застёгнут ли пиджак и на месте ли кошелёк.

– А вот тут начинается самое интересное. Деньги есть – помогут, причём беспроцентно. Почти.

– Кто?

Валерий знал – знал до того, как Сергей ответил. Это знание жило где-то на уровне позвоночника, в глубине животных инстинктов, которые предупреждают об опасности раньше, чем мозг успевает её осознать. Но он всё равно спросил. Потому что надо было услышать это вслух. Озвучить. Сделать реальным. Произнесённое слово – как подпись под договором: назад дороги нет.

– Пацаны, – Сергей понизил голос до полушёпота. – Не знают, куда бабло девать.

– Какие пацаны, Серёга?

За соседним столиком дама в мехах – та самая, в норковом палантине, несмотря на май – косо глянула на них. Видимо, слово «бабло» прозвучало громче, чем следовало, а может, у неё был нюх на чужие секреты. Её спутник с бычьей шеей и перстнем-печаткой тоже обернулся, смерил их оценивающим взглядом – так смотрят на товар в магазине или на соперника перед дракой.

Новые русские изучали друг друга. Принюхивались. Определяли: свой или чужой, полезен или опасен, стоит ли знакомиться или лучше держаться подальше. В России девяностых любое знакомство начиналось с оценки: сколько стоит, кого знает, чем грозит. Всё остальное – потом. Если это «потом» наступит.

– Валер, не прикидывайся невинной девицей на выданье, – Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, с привкусом железа. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. У них сейчас столько налички, что они готовы во что угодно вкладывать. Хоть в космическую программу, хоть в производство презервативов для слонов – лишь бы крутилось и прибывало. А концертный бизнес – идеально. Народ за час развлечений последнее отдаст, потому что жизнь серая, а праздника хочется.

– Это… рискованно.

«Рискованно» прозвучало жалко, как оправдание труса. Валерий сам это почувствовал – слово повисло в воздухе, неубедительное и слабое.

Сергей знал, что Валерий согласится. Понял ещё в самолёте, когда глядел на облака под крылом – белёсые, как свердловское небо, как вся его жизнь до этого момента. Валерий был мечтателем – человеком, который точно знает, чего хочет, но понятия не имеет, как это получить. Таким нужен партнёр с блокнотом в клеточку.

– А что в этой стране не рискованно? – произнёс он вслух, и в голосе зазвучала та самая уральская философия, замешанная на безнадёге и упрямстве. – Родиться в СССР – уже риск. Каждый день просыпаешься и не знаешь: может, уже капитализм наступил? Или обратно коммунизм вернулся? Или вообще монархию восстановили, и мы опять в тысяча девятьсот тринадцатом году, накануне мировой войны?

Замолчал. За соседним столиком женщина засмеялась – натянутый, фальшивый смех, из тех, что призваны показать окружающим, как весело проводишь время. Саксофон в соседнем зале перешёл на ещё более грустную мелодию – кажется, «Autumn Leaves». Осенние листья в мае – символично для страны, где всегда осень, даже когда весна.

– Ты хочешь всю жизнь на подсосе сидеть? – Сергей не отступал, чувствуя колебания Валерия, как акула чувствует кровь в воде. – На процентах с чужих концертов? На объедках с барского стола? Или хочешь создать свою империю? Как тот американец – Рокфеллер. Или Морган. Они тоже с малого начинали, но не боялись рисковать. Боялись – только остаться никем.

Валерий наблюдал за игрой пузырьков в бокале. Они поднимались со дна и лопались на поверхности, но на их место приходили новые – в этом было что-то утешительное, что-то похожее на надежду.

Под пальцами он чувствовал скатерть – накрахмаленную, белую, как полагается в приличном заведении. И трещину на ней – тонкую, едва заметную, но реальную. Откуда она взялась? Кто-то порезал ножом? Износилась сама от времени и чужих локтей? Неважно – важно, что трещина была. Как предзнаменование. Как символ всего, что их ждало впереди.

Империя начиналась с трещины. Как всё великое в России – с изъяна, с надлома, с того места, где должно было быть крепко, а оказалось хрупко.

– Какие условия? – спросил он, и этот вопрос был как подпись под контрактом.

Губы Сергея дрогнули. Не улыбка – ухмылка. Не московская, открытая и располагающая, а уральская – ухмылка человека, выигравшего раунд, но знающего, что бой ещё не закончен.

– О, теперь ты говоришь как деловой человек! Пятьдесят на пятьдесят. Они дают деньги, мы крутим дело. В процесс не лезут, вопросов не задают. Молчаливые партнёры. Как в американских фильмах про мафию – только у нас и декорации поинтереснее, и ставки повыше.

– Процент?

– Пятнадцать с прибыли.

– Пятнадцать?!

Валерий присвистнул. Много. Очень много. Пятнадцать процентов – это значит, что изрядная часть всего заработанного уходит тем, кого он никогда не увидит и не узнает. Людям, которые могут в любой момент прийти и сказать: мы передумали, теперь будет тридцать. Или сорок. Или всё. Людям, для которых слово «нет» – это не ответ, а повод для разговора другого рода.