Читать книгу Мой любимый писатель - - Страница 3

Такси мягко замедлило ход и остановилось у невысокого заборчика – не столько преграды, сколько для декора, довершающего облик этого уединённого уголка. За ним открывался затерянный участок побережья, словно намеренно укрытый от мира: ни намёка на сельские постройки, лишь бескрайняя ширь моря и безмолвный простор берега.

На самом краю обрыва стоял дом. Невысокий, построенный из бетона, он будто застыл вне времени, храня в своих стенах отголоски прошедших лет. Весна мягко касалась его облика: на выцветшей крыше, где‑то притаившись в укромных складках, пробивалась первая зелень мха – робкий знак пробуждения природы. Бетонные стены, некогда светлые, теперь носили благородный оттенок старины: солёный морской ветер и долгие годы наложили на них свой отпечаток, оставив лёгкие разводы и едва заметные трещины, похожие на морщинки времени.

Узкие, панорамные окна слегка перекошены – казалось, дом медленно, неторопливо оседает в прибрежный грунт, сливаясь с землёй, на которой стоит. Они смотрели на море, словно усталые глаза, видевшие не одно поколение волн.

Второй этаж уступал в размерах первому, но его украшала просторная веранда. И действительно, как упоминал Мика, на ней стояли два старых шезлонга – потрёпанных, но по‑своему комфортных. Их обшарпанные подлокотники и слегка поскрипывающие от ветра спинки говорили о том, что хозяин дома не раз проводил здесь часы, наслаждаясь ласковым солнцем и бескрайним морским простором. Возможно, именно здесь, в тишине, нарушаемой лишь шумом прибоя, он находил вдохновение или просто покой.

Калитка приглашающе стояла открытой, и я переступил невидимую черту, оказавшись в объятиях неухоженного сада. Весна уже заявила здесь свои права: среди разросшихся кустарников пробивались первые цветы, а одичавшие растения гордо демонстрировали своё буйное великолепие. Старые деревья, словно уставшие, склонились под натиском морских ветров, неизменно глядя в сторону бескрайней водной глади. Воздух был напоён ароматом соли, свежих водорослей и едва уловимыми нотками пробуждающейся природы.

От дома к морю вела каменистая тропинка, петляющая среди зарослей и приглашающая спуститься к берегу. Я обратил взор к морю – оно раскинулось так близко, что, казалось, можно было коснуться его рукой. Волны, подсвеченные весенним солнцем, накатывали на берег с тихим шелестом, будто шептали все тайны дна морского.

В этом месте время словно замедляло свой бег. Здесь, среди шёпота волн и лёгкого дуновения весеннего ветра, среди следов времени на бетонных стенах старого дома, рождалось особое чувство – чувство связи с чем‑то вечным, первозданным, истинным. И тут я понял, почему Мика так любил это место, почему именно сюда позвал меня. В этой тишине, наполненной дыханием моря и пробуждением весны, можно было услышать собственный внутренний голос.

Несмотря на ласковое весеннее солнце, пробивающееся сквозь полупрозрачную дымку облаков, меня пробрал внезапный, пронзительный холод – словно невидимая волна сырого морского ветра докатилась до самого порога. Я поспешил к двери, надеясь укрыться от этого неожиданного озноба. Взгляд скользнул по обветренной поверхности – ни привычного звонка, ни кнопки, лишь изящный колокольчик, примостившийся сбоку, будто забытая деталь старинного декора.

Я мягко стукнул по нему пальцами. Раздался чистый, звонкий перезвон – будто хрустальная капля упала в тишину. Звук разлетелся по округе, на мгновение заглушив даже шум прибоя.

Наступила пауза. Только отголоски колокольчика таяли в воздухе, да море продолжало свой вечный монолог где‑то внизу, за обрывом. За дверью – ни шороха, ни шагов, ни признака жизни.

Я повторил движение, чуть сильнее. Колокольчик отозвался тем же прозрачным звоном, но в ответ – вновь безмолвие. В голове шевельнулась досадная мысль: а вдруг это всё‑таки розыгрыш? Вдруг здесь и вправду никто не живёт – особенно в это время года, когда побережье кажется забытым и пустынным?

Я уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг дверь резко распахнулась. На пороге возник Мика.

Его вид говорил о бессонной ночи громче любых слов. Лицо, обычно отличавшееся благородной бледностью, теперь казалось почти прозрачным, словно выточенным из тонкого фарфора. Под глазами залегли глубокие тени – тёмные, размытые, похожие на чернильные разводы на старой бумаге. Кожа вокруг век слегка припухла, а зрачки, обычно живые и пронзительные, теперь будто потускнели, укрытые лёгкой дымкой усталости.

Губы были сухими, чуть приоткрытыми, как будто он только что оборвал фразу на полуслове, не успев её закончить. На подбородке и щеках пробивалась лёгкая щетина – не грубая, но заметная, придающая облику ту самую небрежную, почти романтическую неряшливость, которая бывает только у людей, забывших о времени.

Но главное – его волосы. Длинные, почти до плеч, ослепительно белые, словно выбеленные морским ветром и солью. Сейчас они пребывали в полном беспорядке: спутанные пряди падали на лоб, на щёки, на воротник пижамы, будто он то и дело запускал в них пальцы, размышляя над строками. Некоторые локоны, особенно тонкие и лёгкие, стояли дыбом, будто заряженные ночной работой; другие, более тяжёлые, свисали беспорядочными волнами, временами закрывая глаза. В тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, его волосы отливали перламутровым блеском – как морская пена, застывшая в волосах после шторма.

На нём была лёгкая фланелевая пижама нежного бежевого оттенка – словно выцветший песок на утреннем берегу. Мягкий ворс ткани слегка примялся после бессонной ночи, но сохранял уют и тепло. Рубашка с длинными рукавами застёгивалась на ряд небольших круглых пуговиц из полупрозрачного молочного стекла; несколько верхних были небрежно расстёгнуты, открывая край изношенной хлопковой майки. Штаны свободно висели, будто грозили в любой момент соскользнуть, но при внимательном взгляде можно было заметить хитрость: он затянул их резинкой для волос, чтобы не спадали.

Мы молча смотрели друг на друга. Ни он, ни я не решались нарушить эту странную, тягучую паузу. В воздухе висели невысказанные слова – они крутились на кончиках языков, но ни один из нас не находил в себе сил начать разговор.

Наконец Мика нарушил тишину:

– Простите меня, секретарь Джин. Я провёл всю ночь за чтением и написанием статьи. Так увлёкся, что совершенно потерял счёт времени и не заметил, как небо из тёмного стало светлым, как наступила заря. Проходите, пожалуйста.

Он широко распахнул дверь и слегка отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

Я переступил порог – и в нос тут же ударил густой, многослойный запах: затхлые книги, едва уловимый перегар и что‑то ещё, неуловимое, но пронзительное – запах полного, безоговорочного одиночества. Это было самое точное описание.

Дом изнутри оказался куда скромнее, чем можно было предположить по его внешнему облику cнаружи. Переступив порог, я невольно задержал взгляд на окружающем пространстве, пока Мика неторопливо закрывал за мной дверь.

Прямо передо мной раскинулась гостиная – небольшое, но удивительно уютное пространство. В центре стоял диван, не претендующий на роскошный, однако настолько гармонично вписанный в интерьер, что сразу становилось ясно: здесь продумана каждая мелочь. Чуть поодаль расположились два кресла, словно приглашающие к неспешным беседам, а между ними – журнальный столик. На его гладкой поверхности царили порядок и умиротворение: две свечи, будто застывшие в ожидании вечера, и одинокий цветок в горшке. Его нежные лепестки заставляли гадать – живой ли он, или это искусная имитация, созданная, чтобы радовать глаз.

Из гостиной без какой‑либо перегородки открывался вид на кухню. Она оказалась настолько маленькой, что двоим здесь было бы тесновато – ни развернуться у плиты, ни спокойно вымыть посуду. Две двери, ведущие из зала, будили любопытство: что скрывалось за ними? Судя по их расположению и размеру, одна могла вести в гостевую комнату, другая – в уборную. А рядом с входной дверью, словно приглашая в таинственное путешествие, возвышалась лестница на второй этаж.

Признаться, она вызывала смешанные чувства. Старое дерево придавало ей основательный, почти устрашающий вид, и я невольно задумался: выдержит ли она вес? Её ступени казались дряхлыми от времени, а перила – слегка потрёпанными, словно хранящими память о множестве прошедших рук.

Мика стоял за моей спиной, терпеливо наблюдая за тем, как я изучаю каждый уголок. Постепенно во мне нарастало чувство неловкости: слишком уж пристально я разглядывал всё вокруг, задерживая взгляд на каждой мелочи, словно пытаясь разгадать тайну этого дома и его хозяина.

Наконец я обернулся к нему и, слегка склонив голову, произнёс с ноткой смущения в голосе:

– Прости, это, наверное, не совсем тактично – так внимательно всё осматривать. Приношу свои извинения.

Мика скрестил руки на груди и небрежно опёрся плечом о стену. На его лице расцвела улыбка – усталая, но такая искренняя, какой я ещё не встречал. В ней читалась лёгкая ирония и одновременно теплота.

– Давай обойдёмся без формальностей, – сказал он, мягко покачав головой. – Мы ведь не на официальном приёме. Кстати, как мне тебя называть? Помимо «секретаря Джина», конечно.

– Меня зовут Ян. И да, давай на «ты». Так будет проще и для тебя, и для меня.

Мика оттолкнулся от стены и шагнул ко мне, протягивая руку. Я, слегка растерявшись от этого жеста, машинально ответил тем же. Мои движения вышли неуклюжими, и Мика не сдержал лёгкого смешка. Его ладонь оказалась тёплой и крепкой, а рукопожатие – уверенным, но не навязчивым.

– Тогда будем знакомы, Ян. Я – Мика.

Только теперь до меня дошло: наше знакомство словно перезапустилось – на этот раз в куда более непринуждённой, почти домашней атмосфере. Будто невидимая преграда растаяла, оставив лишь лёгкое любопытство и ожидание чего‑то нового.

Мика ловко снял с моего плеча спортивную сумку – движение вышло настолько естественным, будто он делал это сотни раз. Не дожидаясь ответа, он направился к двери, скрытой за кухонной зоной. Я последовал за ним, невольно отмечая, как непринуждённо он двигается по этому небольшому пространству, словно каждая вещь здесь была частью давно заученного танца.

– Ян, на эти выходные эта комната полностью в твоём распоряжении, – объявил он, оборачиваясь с улыбкой. – Она, конечно, не дворец, но для ночлега вполне сойдёт. Всё‑таки большую часть времени ты будешь со мной, – он игриво подмигнул, ставя сумку у кровати. – Осматривайся пока, а я приготовлю нам что‑нибудь выпить. Кстати, ты не голоден? У меня в холодильнике пара яиц завалялась – могу соорудить омлет, если хочешь. Как тебе идея?

– Спасибо, но не стоит, – я покачал головой. – Я поел перед поездкой. Если можно, просто кофе – с молоком, без сахара.

– Будет сделано! – бодро откликнулся Мика. – Можешь пока переодеться, если нужно, или заглянуть в душ. Потом присоединяйся в гостиной. Кстати, душ – в конце гостиной. Видел ту дверь? Это ванная. Правда, понежиться в ванне не получится – у меня душевая кабинка, но она вполне удобная.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и вышел, а из кухни тут же донёсся звон посуды и бодрое постукивание – похоже, приготовление напитков уже началось.

Я остался в комнате один и медленно огляделся. Пространство оказалось крошечным, но удивительно уютным. Односпальная кровать с идеально заправленным бельём притягивала взгляд – ткань выглядела свежей, а едва уловимый аромат морозной свежести с нотками лаванды создавал ощущение чистоты и покоя. Шкафу здесь явно не нашлось бы места, но вместо него в углу стоял большой горшок с растением, чья причудливая листва напоминала то ли экзотическую пальму, то ли причудливый кактус.

Не теряя времени, я раскрыл сумку и быстро выбрал одежду: мягкие хлопковые домашние штаны, объёмная футболка и клетчатая рубашка, которую накинул сверху. Движения были привычными, почти механическими, но в воздухе уже витало предвкушение – предстоящие выходные обещали быть необычными.

Первое впечатление от дивана оказалось обманчивым – кто бы мог подумать, что эта скромная с виду вещь таит в себе такое блаженство? Когда я опустился на сиденье, меня тут же окутало ощущение невесомости. Я словно погрузился в пушистое облако, сотканное из самой нежности. Диван не просто принимал форму моего тела – он будто понимал, как сильно мне нужно это утешение после долгой дороги в тесном такси с его безжалостно жёсткими сиденьями. Каждая мышца, каждый сустав словно выдохнули с облегчением, отдаваясь этому мягкому объятию.

Мика устроился рядом с непринуждённой лёгкостью человека, который чувствует себя здесь как рыба в воде. Он скрестил ноги в позе лотоса, а обеими руками обхватил кружку, будто пытаясь впитать её тепло. В этом жесте читалась какая‑то почти детская доверчивость – словно он согревал не только ладони, но и душу.

Я же, напротив, никак не мог найти себе места. Стеснение сковывало каждое движение. Ноги сами собой сжались, а правая рука беспокойно металась между коленом и складками штанины – то сжимая ткань, то вновь отпуская. Левой рукой я держал кружку, делая маленькие, осторожные глотки горячего напитка, словно это могло хоть немного унять внутреннюю неловкость.

– Тебе настолько некомфортно со мной? Или, может, мой дом вызывает такое напряжение? – голос Мики прозвучал мягко, но в нём чувствовалась настойчивость. Он аккуратно поставил кружку на стеклянный журнальный столик, развернулся ко мне всем корпусом и устремил на меня пристальный взгляд. Его глаза, яркие и внимательные, будто пытались прочесть каждую мысль, прячущуюся за моей сдержанной улыбкой.

– Ни то, ни другое, Мика, – я постарался произнести это как можно спокойнее, чтобы в голосе не прозвучала излишняя напряжённость. – С тобой мне вполне комфортно, а твой дом… он даже успокаивает. Просто у меня с детства такая особенность: в новом месте, особенно в первый раз, я всегда чувствую себя немного не в своей тарелке. Но это быстро проходит – к вечеру я уже буду как рыба в воде.

В подтверждение своих слов я сменил позу, тоже скрестив ноги по‑турецки, и развернулся к нему лицом. Теперь мы сидели друг напротив друга, и я сознательно заставил себя смотреть ему прямо в глаза – без смущения, без попыток спрятаться за вежливой маской.

Лицо Мики мгновенно преобразилось. Напряжение, едва уловимое, но всё же присутствовавшее в его чертах, растаяло, словно лёд под весенним солнцем. На губах расцвела улыбка – та самая, от которой на щеках появлялись очаровательные ямочки. И было в ней что‑то неподдельное, искреннее, что сразу снимало последние остатки моего беспокойства.

– Рад это слышать, – произнёс он с явным облегчением. – Для меня важно, чтобы гость чувствовал себя комфортно не только в моём доме, но и в моём присутствии. Как прошла дорога? Наверняка вымотался?

– Не буду лукавить – устал изрядно, – признался я, слегка расслабившись. – Длинные поездки всегда выматывают, особенно когда попадаешь в такси к водителю, который без умолку болтает обо всём на свете. Кажется, я больше устал от бесконечного потока его слов, чем от самой дороги.

Мика громко рассмеялся, и этот смех, лёгкий и заразительный, наполнил комнату теплом.

– Неужели ты не любишь беседы? – спросил он, всё ещё улыбаясь. – Ведь это же так увлекательно – когда совершенно незнакомый человек вдруг начинает рассказывать тебе свою жизнь! Это своего рода… эксперимент. Ты словно получаешь доступ к чужому миру, открываешь то, чего раньше даже не представлял.

– Странно это, – возразил я, задумчиво крутя кружку в руках. – Когда человек готов выложить тебе всю душу, особенно если вы встречаетесь в первый и последний раз. А вдруг я журналист? Вдруг я использую его откровения против него?

– Нет, Ян, ты бы так не поступил, – Мика легко пожал плечами, словно отметая саму возможность такого сценария. – Да и ты не журналист.

– Я не о себе, – настаивал я. – Есть ведь другие люди – писатели, репортёры. Вдруг они возьмут чью‑то историю, превратят её в сюжет, получат гонорар, а человек даже не узнает, что стал прототипом какого‑нибудь персонажа?

Мика задумчиво кивнул, словно взвешивая мои слова.

В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли воспоминание, то ли собственная невысказанная мысль.

Я решил взять инициативу в свои руки. Чуть подавшись вперёд, я твёрдо произнёс:

– Если ты что‑то хочешь сказать – а ты явно хочешь, я вижу, – говори прямо. Без обиняков.

Я слегка нахмурил брови, стараясь придать лицу выражение максимально сосредоточенное и настойчивое. В этот момент мне было важно дать понять: я готов услышать всё, что он держит внутри.

Мика сдержал готовый вырваться смешок, но, уловив серьёзность моего тона, ответил с той же взвешенной интонацией:

– Талантливый писатель создаёт персонажей и сюжеты сам, из ничего. Он не крадёт чужие истории. Я, например, никогда не беру чью‑то жизнь за основу книги. Не могу говорить за всех, конечно, но те, кто так поступает… – он сделал паузу, подбирая слова, – они просто слабые. Пытаются нажиться на чём угодно, лишь бы не трудиться над собственным вымыслом.

Он глубоко вздохнул, и плечи его чуть опустились, словно на них легла невидимая тяжесть. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое – будто за внешней спокойностью бушевал целый вихрь мыслей. Я понял: его голова, как и моя, сейчас была переполнена идеями, воспоминаниями, сомнениями – всем тем, что не находит выхода и потому блуждает в самых потаённых уголках сознания.

– Ладно, Ян, – наконец произнёс он, встряхнувшись. – Пойдём, покажу тебе второй этаж. Вид оттуда – настоящий рай для твоих глаз.

С этими словами он вдруг взял меня за руку – просто, без лишних церемоний, – и потянул к лестнице. На мгновение меня охватило странное чувство: а вдруг мы оба потеряем равновесие и кубарем скатимся вниз? Но стоило мне взглянуть на его спину – худощавую, но удивительно крепкую, – как тревога растаяла. В этом человеке ощущалась такая внутренняя устойчивость, что страх казался нелепым. Я выдохнул, стараясь не отставать.

Да, вот она – молодость. В моём возрасте, особенно после лет сидячей работы и редких выездных встреч, физическая активность заметно снизилась. Я едва поспевал за его лёгким, пружинистым шагом.

Второй этаж встретил нас просторной верандой – почти пустой, если не считать двух шезлонгов, застывших в безмолвном ожидании. Мы обошли её по периметру, и вот наконец вход в комнату – прямо напротив моря.

Я остановился как вкопанный. Передо мной раскинулось абсолютное море.

Оно было на удивление спокойным, но при этом таким необъятным, что его размеры невольно пугали. Горизонт сливался с небом в единую линию, размытую лёгкой дымкой, а вода, словно огромное зеркало, отражала приглушённые оттенки рассвета. Это было не просто красиво – это было величественно, подавляюще, почти мистически.

Мика подошёл ближе, небрежно закинул руку мне на плечо и ободряюще похлопал.

– Красивые виды, а? – спросил он, и в его голосе звучала не гордость хозяина, а скорее тихое восхищение человека, который сам каждый раз заново открывает для себя эту красоту.

Я приоткрыл рот, но слова застряли где‑то в горле. Как описать то, что невозможно уложить в рамки языка? Как передать это ощущение – будто ты стоишь на краю мира, а перед тобой раскрывается нечто бесконечно большее, чем ты сам?

Это нельзя описать. Это нужно видеть.

Я никогда прежде не видел моря воочию. Были, конечно, мелькавшие на экране телевизора кадры, были фотографии коллег, хвастающихся отпускными пейзажами, – но всё это казалось далёким, ненастоящим, словно картинки из чужой жизни. А теперь… Теперь оно было здесь. Передо мной. Живое, настоящее, дышащее.

Я стоял, заворожённый, и чувствовал, как внутри рождается нечто новое – чистое, почти детское восхищение. Просто стоять и смотреть – уже было счастьем. Море притягивало, манило, обещало неведомую свободу. В какой‑то момент мне показалось, что даже второй этаж – не преграда. Что я мог бы шагнуть вперёд, прямо в эту бескрайнюю синеву. И пусть падение обернётся гибелью – зато я познаю вкус той самой недоступной свободы, что живёт лишь в мечтах.

Не осознавая, я сбросил руку Мики со своего плеча. Движение вышло резким, почти грубым, но я не придал этому значения. Шаг за шагом я приближался к краю веранды, пока наконец не упёрся ладонями в прохладные перила.

Ветер – свежий, пронзительный, по‑весеннему неукрощённый – ударил в лицо, хлестнул по щекам, растрепал волосы. Лучи солнца, ещё не набравшие летнего жара, слепили глаза, заставляя прищуриваться. А в ноздри бил насыщенный, солоноватый запах – запах моря, запах бесконечности.

Всё это время Мика молча наблюдал за мной. Но смотрел он не на море, не на игру света и тени – он смотрел на меня. В его взгляде читалось не просто удовольствие от красивой картины, а нечто большее: гордость. Гордость человека, который подарил другому возможность увидеть мир под новым углом, открыть дверь в неизведанное. Он словно говорил без слов: «Вот, смотри. Это – для тебя».

Я развернулся к нему. Оперся спиной о стену веранды, позволил ветру играть с моими волосами. На лице сама собой расцвела улыбка – глуповатая, наверное, бессловесная, но искренняя до последней капли. Я не мог подобрать слов, не мог выразить то, что разрывало грудь, но внутри всё кричало: «Спасибо. Спасибо за это чудо».

Наконец я разомкнул губы. Голос вышел тихим, почти шёпотом, а пересохшие губы едва слушались:

– Спасибо…

Мика лишь мягко улыбнулся в ответ. Ему не нужны были слова – он и так всё понимал. Чувствовал мою благодарность так же ясно, как я ощущал его тихое удовлетворение.

– Наконец‑то я увидел тебя настоящего, – произнёс он с тёплой усмешкой. – Того, кто всё это время прятался за маской серьёзности и ответственности. А теперь, мой новоприобретённый друг, пошли внутрь. А то заболеешь, а лечить я тебя не намерен. У меня нет столько свободного времени, да и лекарств, признаться, тоже не имею.

С этими словами он распахнул дверь и шагнул в комнату. Я последовал за ним, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного.

Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. Большую её часть занимал массивный шкаф, доверху набитый книгами. Каждая полка словно хранила в себе целые миры – истории, мысли, мечты. В углу примостилось скромное рабочее место: стол, заваленный бумагами, пара ручек, старая лампа с потрёпанным абажуром.

В центре комнаты стояла двуспальная кровать. Она не была заправлена, но в воздухе ещё витал след тепла – то тепло, которое до этого хранила она, согретая телом Мики.

Рядом с кроватью – прикроватная тумбочка. На ней, как и следовало ожидать, стоял цветок в горшке и лежала раскрытая книга. Страницы слегка загнулись, словно хозяин только что отложил её, прервав чтение на полуслове.

С другой стороны кровати возвышалась большая лампа. Её свет отливал неприятным желтоватым оттенком, который, на мой взгляд, диссонировал со светлыми обоями. «Наверное, стоило выбрать что‑то более холодное, – пронеслось у меня в голове. – Но кто я такой, чтобы судить? Мика подбирал этот декор сам, вкладывал в него частичку своей души».

Я медленно обошёл комнату, впитывая каждую деталь. Здесь всё говорило о хозяине: о его привычках, о его мире, о том, что для него важно. И в этом маленьком пространстве, наполненном книгами, светом и тишиной, я вдруг почувствовал: здесь мне будет хорошо.

Мика рухнул на кровать с такой непринуждённой лёгкостью, словно это было его ежедневное, почти ритуальное действие. Матрас слегка прогнулся под его весом, издав тихий, почти ласковый скрип. Не задумываясь, я последовал его примеру – опустился рядом, позволив телу наконец‑то расслабиться после долгого начала дня.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и отдалённым шумом прибоя. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня с самого утра, постепенно тает, растворяется в этом уютном пространстве.

Мика слегка приподнялся на локте, с нескрываемым удивлением глядя на меня. В его глазах читалось искреннее изумление – ещё недавно я сидел, сжавшись, словно струна, а теперь вот так запросто развалился рядом с ним.

– Вижу, ты уже освоился, – произнёс он с тёплой улыбкой, чуть подвинувшись, чтобы освободить мне больше места. – И я очень рад этому.

Я откинулся на спину, подложил руки под голову и, болтая ногой, прикрыл глаза. Тёплый свет из окна ласкал кожу, а в воздухе витал едва уловимый аромат лаванды от постельного белья.

– На самом деле, я никогда не видел море вживую, – начал я, не открывая глаз. – У него есть какая‑то таинственная аура… Оно словно пробудило во мне что‑то давно забытое. Я вдруг ощутил, что живу, что дышу, что я здесь и сейчас. Это чувство свободы… Я никогда не испытывал ничего подобного.

Мика задумчиво кивнул, его взгляд устремился куда‑то вдаль, будто он вновь переживал свой собственный момент откровения.

– Я тоже это почувствовал, когда впервые сюда приехал. Тогда я был по уши в проблемах, казалось, выхода нет. Руки просто опускались. Но стоило мне оказаться здесь… Я понял, что нет ничего тяжелее собственных мыслей. Поэтому просто выбросил их из головы и начал жить так, словно каждый мой день – последний.

Я повернул голову к нему, в глазах вспыхнул озорной огонёк.

– А если бы ты узнал, что завтра – твой последний день? Тебе пришло бы письмо на почту: «Пора уходить». Как бы ты провёл этот день?

Мика задумчиво потёр подбородок, его взгляд стал чуть рассеянным, словно он уже мысленно составлял план.

– Так же, как и любой другой. А ты?

Я на мгновение задумался, перебирая в голове образы и желания, которые обычно прятал где‑то глубоко внутри.

– Наверное, я бы съездил к родителям. Я единственный ребёнок, им будет очень тяжело, если я вдруг исчезну, даже не попрощавшись. Потом отправился бы в бар, заказал самый крепкий алкоголь, выкурил пачку сигарет…

Мика резко повернулся ко мне, в его глазах вспыхнул огонёк неподдельного интереса.

– А что мешает тебе сделать это сейчас? Или в любой другой день? Почему нужно ждать угрозы смерти, чтобы позволить себе то, что хочется? И почему ты не можешь просто взять и съездить к родителям, не дожидаясь крайних обстоятельств?

Я слегка приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел ему прямо в глаза. В груди зашевелилось странное чувство – смесь раздражения и осознания.

– А тебе что мешает попробовать что‑то новое? Выйти за рамки своей ежедневной рутины? – вопрос вырвался неожиданно, но я не пожалел о нём.

Мика усмехнулся, откинулся на спину и уставился в потолок, словно искал там ответы.

– Я привык к стабильности. Она даёт ощущение контроля, понимаешь? Страшно выходить за её пределы, пробовать что‑то незнакомое… Хотя иногда я всё же позволяю себе немного пошалить. Вот как сейчас, например. Обычно в это время я только просыпаюсь, иду в бар, заказываю пиво, сажусь за свой любимый столик и начинаю читать…

Я резко выпрямился, не веря своим ушам.

– Чёрт побери, ты пьёшь пиво в обед?!

Он рассмеялся, глядя на моё изумлённое лицо.

– Ну да. А кто мне запретит? – в его голосе звучала беззаботная дерзость, от которой на душе вдруг стало легче. Я долго смотрел на него, не в силах подобрать слова. Этот беззаботный парень с лёгкой ухмылкой на губах – выдающийся писатель? В голове не укладывалось.

– Ты разочарован во мне? – спросил Мика, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка тревоги. Он приподнял бровь, словно пытаясь прочесть мои мысли.

Я медленно покачал головой, обдумывая ответ.

– Я не в том положении, чтобы осуждать кого‑то. «Не суди, и судим не будешь», – так говорится, да? Мы с тобой не настолько близки, чтобы я мог разочароваться в тебе.

Слова вырвались сами собой – спокойные, взвешенные, почти отстранённые. Но по тому, как дрогнул взгляд Мики, я понял: они задели его сильнее, чем я предполагал.

На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. Мика замер, будто внутри него что‑то надломилось. Затем он медленно улыбнулся – той самой улыбкой, которую я уже научился распознавать: внешне безмятежной, но с затаённой горечью в уголках глаз.

– Я обидел тебя? – тихо спросил я, чувствуя, как внутри разрастается неприятное ощущение.

– Нет, что ты, – он махнул рукой, но голос звучал чуть сдавленно. – Ты всё правильно говоришь. В твоих словах правда. Просто… иногда правда может ранить, даже если ты говоришь её ненамеренно. Но это не из‑за тебя. Это моё, личное.

Он словно захлопнул невидимую дверь, за которой прятались его настоящие мысли. Ключ от неё он, кажется, давно выбросил куда‑то в бескрайние морские глубины.

Мне отчаянно хотелось узнать его ближе. В голове роились десятки вопросов: что скрывается за этой улыбкой? Какие тайны прячутся в его глазах? Но, несмотря на то, что расстояние между нами постепенно сокращалось, стена оставалась такой же высокой, прочной и непроходимой.

Чтобы разрядить обстановку, я решил сменить тему:

– Какой у нас план на день? Есть идеи?

Мика мгновенно оживился, будто ждал этого вопроса. Его лицо озарилось искренней радостью, и на мгновение прежняя тень исчезла.

– Моя лучшая подруга возвращается сегодня! Она давно уехала в город, стала моделью, но сегодня снова здесь. Остановится у меня – ты же не против?

Я слегка замешкался, подбирая слова.

– А… Думаю, что нет? Всё в порядке, это же твой дом, – постарался ответить как можно беспечнее, хотя внутри зашевелилось странное чувство.

– Отлично! – Мика восторженно хлопнул в ладоши, и его глаза загорелись живым, тёплым светом. – Знаешь, она скоро приедет! У нас с ней такая чудесная традиция… Каждый раз, когда она здесь, мы непременно отправляемся на берег – хоть дождь, хоть снег, хоть ураган!

Он сделал паузу, словно заново переживая эти моменты, и улыбнулся так широко, что вокруг глаз разбежались весёлые морщинки.

– Представляем тебе картину: мягкий плед, раскинутый прямо на песке, корзина, доверху набитая всякими вкусняшками – сыр, виноград, хрустящий багет, оливки… И, конечно, бутылка хорошего вина, чтобы вечер заиграл новыми красками.

Мика слегка наклонился вперёд, глядя мне прямо в глаза с искренним воодушевлением:

– Слушай, а может, присоединишься к нам? Честно говоря, я уверен – тебе понравится. Это всегда так душевно, так по‑настоящему… Словно весь мир на время останавливается, и есть только шум прибоя, тёплый ветер и смех. Что скажешь?

– На счёт вина – сомнительно, – я улыбнулся краешком рта, глядя в сторону. – Но… знаешь, иногда стоит нарушать собственные правила. За компанию – с удовольствием. Кто знает, куда это нас приведёт?

Мика ответил ехидной улыбкой, в которой таилось что‑то неуловимое. Я не мог понять, что именно скрывается за этим выражением, пока… пока всё не случилось. Если бы я только мог предугадать, что произойдёт дальше…