Читать книгу Ключ из тишины - - Страница 4

Первую ночь в сарае они не спали. Воздух, насыщенный снами и чужими желаниями, не давал покоя. Он был плотным, как желе, и каждый вдох приносил не запах, а обрывки чужих жизней: детский восторг от новой игрушки, горькое разочарование от не подошедшего платья, тоскливое ожидание одинокой пенсионерки. Тим назвал это «эмоциональным смогом». Лекс молча сидел в углу, собирая и разбирая старенький паяльник – его пассажир требовал рутинных, механических действий для успокоения. Мая с закрытыми глазами водила пальцами по бетонному полу, будто читая карту невидимых течений.

Кирилл же чувствовал иначе. Его молодой, голодный пассажир наслаждался этим бульоном. Для него каждый всплеск чужой эмоции был вспышкой цвета, звука, вкуса. Страх был острым, как перец. Радость – сладким и липким. Тоска – соленой и тягучей. Он учился различать оттенки. И учился понимать желание старой сущности, Хозяина этого места. Оно было простым и монументальным, как голод скалы. Ему не нужны были вещи или даже люди. Ему нужно было внимание. Чистое, незамутненное, человеческое внимание. Страх был для него самой яркой его формой, но и любая сильная эмоция служила пищей. Коробки с желаниями были для него как консервные банки – запас на черный день. А живые люди, особенно «просветленные», стали для него окнами в мир, через которые он мог не только смотреть, но и… влиять.

Утром баба Глаша принесла им завтрак – картошку в мундире и соленые огурцы. Поставила на стол и, не глядя ни на кого, сказала:

«Хозяин сегодня добрый. Решил с вами поделиться. Придумал игру. Называется «Тишина».

«Какие правила?» – спросила Майя, даже не притронувшись к еде.

«Просто. С сегодняшнего утра и до заката в селе Фоменково не прозвучит ни один человеческий голос. Ни слова, ни шепота, ни крика. Ни от кого. Если прозвучит… хозяин расстроится. А когда он расстраивается, тут… меняется погода. Внутри домов».

«Что значит «меняется погода внутри домов»?» – тихо спросил Кирилл.

Баба Глаша только покачала головой, на ее лице мелькнуло что-то вроде жалости.

«Увидите. Но лучше не надо. Игра началась. Удачи».

Она ушла, закрыв дверь. Снаружи тут же раздался резкий, пронзительный крик петуха. И тут же – обрываются на полуслове звук, будто кто-то накрыл птицу стеклянным колпаком. Наступила тишина. Не естественная сельская, а гнетущая, абсолютная. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни даже ветра. Будто весь мир за пределами сарая выключили.

Тим первым рванулся к своему ноутбуку. Он подключился к своей сети датчиков, которые расставил по периметру села накануне. На экране вспыхнули графики. Акустические датчики показывали ноль. Сейсмические – слабую, постоянную вибрацию, будто земля тихо гудела. Термальные камеры показывали обычную картину, кроме одного: в центре села, у старого колодца, температура была стабильно на десять градусов ниже, чем вокруг. И это пятно холода медленно пульсировало.

«Он не шутит, – прошептал Тим, и тут же широко открыл глаза, вспомнив про правило. Зажал рот ладонью.

Мая показала жестом – пиши. Тим схватил планшет и начал строчить.

«Он создал поле подавления звука. Но не физическое. Я проверяю нейросеть анализа аномалий – она показывает искажение в самом восприятии. Звук есть, но наш мозг его не обрабатывает. Это уровень воздействия на нейрофизиологию».

Лекс встал, подошел к единственному маленькому заколоченному окну, отодвинул щепку. Кирилл присоединился к нему.

На улице было пусто. Ни души. Но на крыльце соседнего дома сидел старик. Он не двигался, просто сидел и смотрел перед собой. Его рот был открыт, будто в немом крике, но никакого звука не доносилось. Из носа у него текла струйка крови. Не обильно, а будто лопнул капилляр от напряжения.

«Он пытался закричать, – мысленно понял Кирилл. – И Хозяин… заглушил не звук, а сам акт крика внутри него. На физическом уровне».

Это было страшнее любой грубой силы. Это была точечная, хирургическая правка реальности. Не «я закрою тебе рот», а «я сделаю так, что твой крик никогда не родится».

Мая подошла к ним, посмотрела на старика. Она написала на планшете крупно: «ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ДЛЯ НАС. ЕСЛИ МЫ СКАЖЕМ СЛОВО – БУДЕТ ХУЖЕ. ОН ИГРАЕТ НА ГРАНИЦЕ ВОСПРИЯТИЯ. НАША ЗАДАЧА – НЕ ДАТЬ ЕМУ ПЕРЕЙТИ ГРАНЬ».

Кирилл кивнул. Его пассажир внутри был возбужден, но также и осторожен. Он чувствовал мощь старшего собрата. Это была демонстрация силы. И приглашение к более сложной игре.

День тянулся мучительно медленно. Тишина давила не на уши, а на самое сознание. Мозг, лишенный привычного фонового шума, начинал генерировать свои собственные звуки: звон в ушах, навязчивые обрывки мелодий, голоса, которых не было. Особенно тяжело было Тиму – его жизнь была в постоянном информационном шуме. Он начал нервно дергаться, постукивать пальцами по столу, грызть губы. Лекс, наоборот, впал в состояние почти транса, его движения стали еще более экономными и точными. Мая медитировала, ее лицо было каменной маской, но под закрытыми веками глаза быстро бегали – она вела внутренний диалог со своим древним пассажиром, ища лазейки в правилах игры.

Кирилл же обнаружил, что его собственный «гость» начал адаптироваться. В тишине другие чувства обострились до болезненности. Он начал видеть звук. Вернее, его последствия. Движение воздуха от падающей пылинки оставляло в его восприятии серебристый след. Вибрация от шагов Лекса по полу отзывалась рябью на стенах, как на воде. Он видел мир как сложную симфонию не звучащих волн. И видел кое-что еще. Из каждого дома в селе, из каждой щели, тянулись тонкие, почти невидимые нити. Они все сходились в одну точку – в тот самый холодный колодец в центре села. Нити пульсировали, передавая что-то. Не звук. Намерение. Подавленную волю к крику, к молитве, к простому разговору. Хозяин всасывал эту энергию молчаливого отчаяния, как губка.

«Он питается их тишиной, – осенило Кирилла. – Не просто играет. Он кормится».

Он схватил планшет, начал писать, чтобы поделиться догадкой. Но в этот момент Тим, доведенный внутренним напряжением до предела, не выдержал. Он резко встал, стул с грохотом упал на пол. Звук удара дерева о бетон прозвучал оглушительно громко в общей тишине. Тим, широко раскрыв глаза от ужаса, прошептал единственное слово, сорвавшееся с губ против его воли:

«ТВОЮ МАТЬ…»

Это было не громко. Это был сдавленный выдох. Но его было достаточно.

Все замерло. Даже пыль в луче света от окна повисла в воздухе неподвижно. Потом из глубины сарая, из-под самой земли, донесся низкий, скулящий звук. Не звук – ощущение. Будто гигантский механизм где-то в самом фундаменте реальности скрипнул, сдвинувшийся с места.

На улице что-то изменилось. Кирилл бросился к щели в окне. Старик на крыльце больше не сидел. Он лежал, скрючившись. И вокруг него, и вокруг всего его дома растительность изменилась. Трава на палисаднике почернела и скрутилась в тугие, геометрически правильные спирали. Дерево у забора согнулось под прямым углом, его ветви застыли в неестественном, угловатом танце. Окна дома казались теперь не плоскими, а выпуклыми, как глаза насекомого, и в них отражалось не небо, а что-то темное и шевелящееся.

«Погода в доме изменилась», – с ужасом подумал Кирилл. Пространство внутри того дома перестало подчиняться привычным законам. Геометрия, физика, возможно, даже время – все это теперь было отдано на откуп капризу оскорбленной сущности.

В сарае стало холодно. На стенах выступил иней причудливыми узорами, похожими на схемы чужой логики. Воздух затрещал, как лед.

Дверь сарая медленно открылась. На пороге стояла баба Глаша. Ее лицо было печальным.

«Ну вот, – сказала она, и ее голос прозвучал странно глухо, будто доносился из-за толстого стекла. – Проиграли. Хозяин обиделся. Теперь ему нужно… утешение. Он выбрал утешителя».

Ее взгляд упал на Тима. Тот отшатнулся, прижимая к груди ноутбук как щит.

«Ему нравятся шумные, – сказала баба Глаша. – С ними веселее. Мальчик, пойдем. Тебя ждут. Покажешь хозяину свои игрушки. Объяснишь, как они шумят».

Тим замотал головой, беззвучно шевеля губами: «Нет».

Но его ноги сами пошли. Не он управлял ими. Они двигались рывками, как у марионетки. Его глаза были полны ужаса, но тело слушалось другой воли.

Лекс сделал шаг вперед, чтобы преградить путь. Баба Глаша просто взглянула на него, и Лекс застыл на месте, будто врезался в невидимую стену. Его лицо исказилось от напряжения – его пассажир, сильный и тяжелый, упирался, но не мог сдвинуть то, что сдерживало его.

«Не мешай, – тихо сказала баба Глаша. – Игра есть игра. Нарушил правила – получай последствия. А то все обижаться начнут».

Тим, плача беззвучными слезами, прошел мимо них и вышел на улицу. Баба Глаша закрыла дверь.

Тишина снова воцарилась в сарае. Но теперь это была тишина после приговора.

Мая упала на колени, уткнувшись лицом в ладони. Ее плечи тряслись. Лекс стоял, сжимая кулаки так, что кости трещали. Кирилл смотрел в щель. Он видел, как Тим, двигаясь не по своей воле, шел по пустой улице к колодцу-пятну холода. Видел, как черные, скрученные спирали травы тянулись к его ногам, цепляясь за шнурки.

И видел, как в темной воде колодца что-то большое и медленное пошевелилось, и из глубины потянулись навстречу мальчику бледные, похожие на корни, щупальца.

Первый раунд они проиграли. И цена оказалась слишком высокой.

КОРНИ И СЕТИ

Тима забрали на рассвете следующего дня. Он вернулся, но это был уже не Тим. Вернее, его тело вернулось. Оно вошло в сарай тем же марионеточным шагом и село на свое место у стола. Одежда была сухой, на лице не было ни крови, ни грязи. Но глаза… Глаза были как у рыбы на льду – прозрачные, застывшие, с расширенными зрачками, в которых плавали микроскопические, похожие на снежинки, узоры. Он не реагировал на свет, на движение, на прикосновения. Просто сидел и смотрел в пустоту. Время от времени его пальцы дергались, совершая на воображаемой клавиатуре короткие, повторяющиеся последовательности нажатий. Он продолжал работать. Но для кого?

Мая поднесла к его глазам зажженную зажигалку. Зрачки не сузились. Она провела рукой перед его лицом – никакой реакции.

«Он не здесь, – прошептала она, отступая. Теперь говорить было можно – игра «Тишина» закончилась с восходом солнца, но звуки мира все еще казались приглушенными, фальшивыми. – Его сознание… оно там. У него. Хозяин забрал самое ценное – его связь с сетью, с информационным полем. Он теперь… терминал».

Кирилл подошел ближе. Его пассажир, обычно такой любопытный, сейчас съежился, чувствуя исходящую от тела Тима чужеродность. Это была не пустота, а заполненность чем-то другим, чужим и холодным.

«Мы должны его вытащить», – сказал Лекс. Его голос был хриплым от молчания всего предыдущего дня. Он смотрел на Тимкино тело с тем же выражением, с каким смотрел на сломанный мотор – как на проблему, которую нужно починить.

«Вытащить? Из пасти того, что может гнуть пространство? – Мая горько усмехнулась. – У нас нет инструментов. У нас даже страха нет, чтобы им хоть как-то прикрыться».

«У нас есть я», – неожиданно сказал Кирилл.

Они посмотрели на него. Он сам удивился своим словам. Но внутри, в той пустоте, где раньше был страх, теперь зрело холодное, расчетливое понимание.

«Мой… пассажир. Он нравится Хозяину. Он молодой, голодный, «творческий». Я могу пойти на переговоры. Предложить сделку».

«Сделку с сущностью, для которой мы – игрушки?» – Мая покачала головой. «Это самоубийство».

«Это единственный ход, – настаивал Кирилл. Он подошел к стене, прикоснулся к холодному бетону. – Он не злой. Он… одинокий. И ему скучно. Тим был игрушкой, которая заинтересовала его. Я могу предложить ему что-то более интересное. Не просто игрушку. Соавтора».

Идея родилась из слияния его собственного отчаяния и того, что нашептывал его внутренний гость. Пассажир жаждал признания, жаждал быть замеченным старшим, более могущественным. Он хотел участвовать в «творчестве». А что, если направить это желание?

Лекс мрачно кивнул.

«Логично. Угрозами его не возьмешь. Лестью – возможно. Но что ты можешь предложить?»

Кирилл обернулся к ним. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.

«Охотников. Они уже близко. Я чувствую… их приближение. Тим перед тем, как его забрали, успел засечь аномалии на подъездах к селу. Они пробиваются через его искажения. Медленно, но пробиваются. Хозяин играет с ними, как кошка с мышкой, но они упрямые. Они – угроза его… владениям. Его спокойствию. Я могу предложить помочь ему разобраться с ними. По-настоящему. Не просто запутать на дороге, а сделать так, чтобы они больше не пришли. Используя то, что умею я. И мой пассажир».

Он не сказал вслух, что имел в виду. Но все поняли. Он предложил стать оружием. Проводником воли Хозяина во внешний мир. В обмен на Тимкино сознание.

Мая долго смотрела на него, потом медленно кивнула.

«Это может сработать. Но ты должен говорить с ним на его языке. Не словами».

«Я знаю», – сказал Кирилл. Он уже чувствовал, как его пассажир внутри оживился, заволновался от перспективы. Быть полезным. Быть признанным. Быть инструментом в великой игре.

Они вышли из сарая. День был серым, безветренным. Село казалось вымершим, но Кирилл видел – в окнах домов мелькали бледные лица. Люди смотрели, затаившись. Они были свидетелями. И заложниками.

Он направился к колодцу. Лекс и Мая шли следом на почтительном расстоянии. По мере приближения холод нарастал, пробирая до костей. Трава вокруг колодца была все теми же черными спиралями, застывшими в неестественных позах. Сам колодец был старым, из почерневших бревен. Но вода в нем… вода была не водой. Она была темной, густой, как ртуть, и не отражала небо. В ней плавали светящиеся точки, похожие на далекие звезды в неправильных созвездиях.

Кирилл остановился в двух шагах от сруба. Он закрыл глаза и отпустил контроль. Позволил тому, что жило внутри него, выйти на первый план. Не до конца – он держал нить. Но достаточно, чтобы изменить восприятие.

Мир перевернулся. Вернее, сбросил одну маску. Теперь он видел не село, а систему. Тонкие, пульсирующие нити, тянущиеся от каждого дома, каждой живой души к колодцу, были не метафорой. Они были реальными, как корневая система гигантского, невидимого дерева. Колодец был узлом, сердцем. А в его глубине, в той черной псевдокоде, лежало тело Хозяина. Не физическое. Полевое, геометрическое. Огромный, сложный многогранник из застывшего намерения и памяти, опутанный сетями украденных снов и подавленных желаний. Он был похож на кристалл. И он был жив.

Кирилл протянул руку не к колодцу, а к одной из тех нитей, что тянулась от сарая – нити, связывающей Хозяина с сознанием Тима. Он мысленно коснулся ее. Не просьбой. Предложением. Картинкой. Образом.

Он показал Охотников. Не как людей в черных машинах. Как чистые, острые, безэмоциональные алгоритмы. Как вирусы в этой сложной, живой системе. Он показал, как они методично, с тупым упрямством, разматывают петли искаженной дороги, как их инструменты сканируют аномалии, как они приближаются. И он показал решение. Себя. Как точку приложения силы. Он не просто предлагал стать оружием. Он предлагал стать проектом. Совместным творением. Хозяин дает силу, знание местности, контроль над полем. Кирилл и его пассажир дают фокус, направленный удар, понимание человеческой природы врагов.

Он вложил в этот образ все, что понял о своем пассажире: его жажду творчества, его желание одобрения, его молодую, необузданную мощь.

Ничего не происходило несколько долгих минут. Холод становился невыносимым. Затем черная «вода» в колодце зашевелилась. Из нее медленно поднялась… рука. Не из плоти. Сложенная из тех же светящихся точек, что плавали в глубине. Она была огромной, размером с человека. Она протянулась к Кириллу и остановилась в сантиметре от его лица. Кирилл не дрогнул.

Точки на «руке» перестроились, сложившись в узор. Кирилл понял его без слов. Это был вопрос, заданный на языке геометрии и потенциалов.

«ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ В ЗАЛОГ?»

Хозяин требовал гарантий. Он не верил словам.

Кирилл подумал секунду. Потом медленно поднял собственную руку и указал на свой глаз. Не на оба. На один. Левый.

Залогом будет часть его восприятия. Окно в мир. На время. Пока он не выполнит свою часть сделки.

Светящаяся рука качнулась вверх-вниз – подобие кивка. Затем она замкнулась, и один из светящихся «пальцев» ткнулся Кириллу прямо в левый глаз.

Боль была мгновенной и чудовищной. Не физической – это было ощущение, будто из его головы вырезали целый кусок реальности. Он закричал и упал на колени, зажимая лицо руками. Когда он их отнял, мир изменился. Его правый глаз видел все как прежде. Левый – видел другое. Черно-белую, схематичную карту силовых линий, энергетических потоков, точек напряжения. Он видел систему Хозяина как инженерную схему. И видел вдали, на подъезде к селу, три ярких, агрессивных, мигающих красным сигнала. Охотники.

Из колодца выползла тонкая, полупрозрачная нить света. Она проползла по земле к сараю и исчезла в щели под дверью. Через минуту дверь открылась, и вышел Тим. Нет, это был уже Тим. Настоящий. Он шел, пошатываясь, его глаза были снова живыми, полными ужаса и растерянности. Он упал на землю, рыдая и захлебываясь.

Сделка была заключена. Залог принят.

Из колодца донесся звук. Не голос. Ощущение, переведенное мозгом в нечто понятное. Глубокое, одобрительное… урчание.

Игра продолжалась. Но теперь Кирилл был не пешкой. Он был фигурой на доске. Дорогой фигурой. И у него была всего одна цель – поставить мат Охотникам, пока Хозяин не решил, что залог становится его полной собственностью.

Левый глаз горел ледяным, чужим огнем, показывая ему мир, каким его видел древний, одинокий бог заброшенного места.