Читать книгу Кисть и пустота - - Страница 2

Прошло несколько лет, как мой мольберт пылится на чердаке вместе со всеми картинами. В моей комнате сорвали обои, а то, что не поддалось, просто закрасили. Словно пытались стереть не следы краски, а саму память обо мне. Я не выходила. Я существовала, вперившись в одну-единственную точку на стене

На столике у кровати, как насмешка, лежали блокнот и карандаш. Каждый вечер я объявляла им тихую войну. Беру лист. Пальцы, когда-то такие послушные и точные, предательски дрожат. А потом на глаза накатывает соленая волна, и все плывет. Дрожь, как электрический разряд, пробегает по всему телу, сводя мышцы в болезненный спазм.

Я занималась рисование на заказ больше пяти лет, но в памяти от них не осталось ни звуков, ни запахов, ни лиц – только безликие, размытые полотна, плывущие в тумане. Я не помню похорон матери. Помню лишь леденящую пустоту, возникшую на ее месте. И гнев отца, острый, как удар хлыста, всякий раз, когда я осмеливалась произнести ее имя. Так я научилась молчать. Наше молчание с отцом стало единственным языком, на котором мы общались. Мое сознание, словно хирург-садист, вырезало кусок моей жизни, оставив лишь зияющую черную дыру…

Что же прячется там, в бездне моих воспоминаний?

Звонок будильника и отец уже стоит на пороге комнаты с подносом, на котором стоит тарелка с кашей и чай.

Папа ничего не говорит и молча уходит из комнаты, оставляя меня наедине со своими мыслями. Я сажусь за стол и беру в руки карандаш, пытаясь вывести на листе линии, но тело начинает реагировать на попытку рисовать, и тревога начинает нарастать. Меня будто одергивает, и карандаш летит на пол, я сминаю лист с корявыми линиями и выбрасываю его в ведро, где собралась уже целая гора таких же скомканных листов.

Я ложусь на кровать, кусок в горло не лезет, а дождь за окном только добавляет мрачности. Встаю с кровати, подхожу к окну, отдергиваю штору, которую давно никто не стирал. Вообще вся моя комната была покрыта пылью. Иногда создавалось впечатление, что меня не существует вовсе. Эта пыль в комнате, непрерывная тишина с папой, абсолютно всё кричало о том, что меня нет. Друзей у меня не было, ведь когда дети бегали на улице и играли в догонялки, я рисовала днями и ночами.

Я смотрю в окно, и чувство ностальгии пробивает до дрожи. Закрываю глаза и вижу их: мама и папа обнимаются, он целует ее в висок. Она замечает меня, и ее глаза светятся. «Иди к нам, – словно говорит ее улыбка. – Мы здесь». Я подбегаю, и они заключают меня в объятия. Тепло. Я улыбаюсь и открываю глаза. Серые стены, паутина в углу. И осознание: кроме этого хрупкого призрака, у меня ничего нет. Живот урчит, и я всё-таки принимаюсь завтракать, хотя время уже далеко не утро. Съев кашу и выпив чай только до половины, я ложусь на кровать и снова смотрю на потолок, роясь в своей памяти, пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из тех проклятых лет, хоть что-нибудь, за что могло бы зацепиться сознание, но увы, перед глазами только картины, но размытые, и я не могу их разглядеть.

Папа неслышно заходит в комнату, и только скрип половицы выдает его шаги. Он тяжело опускается на край моей кровати, пружины под ним жалостно стонут. Я приподнимаю голову с подушки, и мой взгляд, вместо вопроса, который не срывается с губ, лишь молчаливо скользит по его осунувшемуся лицу. Он не отвечает, лишь смотрит на меня с таким угрюмым отчаянием, что в воздухе, кажется, густеет сама тишина.

Его взгляд, тяжелый, как свинец, переползает на мусорное ведро, забитое белыми комьями – братскими могилами моих мыслей. Медленно, почти ритуально, он наклоняется, выуживает один из скомканных листов и, затаив дыхание, разворачивает его. Шорох бумаги в тишине звучит оглушительно громко. На его ладони лежит моя боль, мои крики, выплеснутые чернилами. Он тихо вздыхает, и в этом звуке – крушение всех его надежд.

Он поднимается с кровати, и уходит, прихватив поднос с пустой тарелкой – немым свидетельством того, что даже еда не приносит мне утешения. А через время, словно заведенный механизм, приносит еду снова – новую порцию тепла в эту ледяную комнату.

Время ползет, как улитка, приближаясь к ночи. За окном, один за другим, как жемчужины на бархате ночи, загораются фонари, отбрасывая на стены длинные, тоскливые тени.

Я иду в ванную и, облокотившись на холодную раковину, смотрю на свое отражение в зеркале. На меня смотрит незнакомец: бледная, почти прозрачная кожа, похожая на воск; впалые щеки, отбрасывающие глубокие тени; и ужасные, чернильные синяки под глазами, будто на лицо наплыла ночь. Это – цена заточения, расплата за то, что я так давно не появлялся на солнце и прятался от дневного света, как вампир от ладана.

Соседка, которая когда-то заходила к маме, теперь изредка наведывается к папе «поболтать». Их приглушенные голоса доносятся из-за двери, вползая в мою комнату тягучим, липким потоком. Я не хочу слушать, но слышу каждое слово, и знаю, что мой отец в этих беседах называет меня сумасшедшей. Раньше я до последнего отчаянно боролась с этим, внутренне крича, что он не прав. Но сейчас, глядя в зеркало на свое искаженное отражение, я вижу его – дикий, испуганный взгляд затравленного зверька. И леденящее понимание, словно тонкая игла, пронзает меня: да, он прав.

Какой нормальный человек будет иметь провалы в памяти? Где целые дни проваливаются в бездну небытия, а ночи напролет терзают кошмары, от которых просыпаешься с беззвучным криком, застрявшим в горле?

Я с силой обдаю лицо ледяной водой, и она стекает ручьями, словно слезы, которых я уже не могу пролить. На мгновение водяная хватка возвращает меня в реальность, и назойливый рой мыслей понемногу отступает, оставляя после себя лишь гулкую, болезненную пустоту.

Возвращаюсь в комнату. За окном – густая, бархатная темень, в которую намертво впаяны тусклые блики фонарей. Это значит, что пора ложиться спать. Но животный, первобытный страх перед погружением в тот кошмар сжимает горло намного сильнее, чем усталость манит в объятия Морфея. Я снова подхожу к окну. За стеклом хлещет безысходный осенний дождь, и его капли разбиваются об асфальт с тихим отчаянием – так же безжалостно и окончательно, как когда-то все мои хрупкие мечты разбились о каменное желание отца заработать. Не хочу ложиться. Не хочу снова видеть этот ужас.

И этот вечер не стал исключением. Соседка снова пришла. Их голоса, шепот-шепотом, словно заговорщиков, снова плели свою незримую паутину. Она, с приторной, сладковатой жалостью, справлялась о моем «здоровьице», предлагала принести то одно, то другое. А отец в ответ – тяжелое, гнетущее молчание, повисшее в воздухе густой пеленой. Это молчание – самый страшный приговор.

Почему он так? Что случилось? Что за стена из стекла и льда выросла между нами? Почему он не говорит со мной, почему не принимает помощь, почему он уходит каждую ночь, будто бежит от чумы, что таится в этих стенах?

А вдруг он боится меня? От этой мысли кровь стынет в жилах. Но ведь я тоже боюсь! Мой страх – живой, дикий зверь, разрывающий грудь изнутри. Мне не к кому обратиться, когда кошмары выедают душу, не у кого искать спасения, когда тревога, тяжелым прессом, доводит до бездны панической атаки. Раньше я пыталась узнать у отца, куда он уходит и почему именно ночью, но в ответ – лишь пустота, обжигающая, как лед. Папа будто отрёкся от меня, отсек, как больную конечность. Но почему? Что за невысказанная тайна легла между нами вечным проклятием? Немой вопрос повис в воздухе, давящий и неразрешимый.

Я ложусь на кровать, холодную и безразличную, зная весь ритуал наизусть. Сейчас отец зайдёт в комнату, щелкнет выключатель, погрузив меня в темноту, входная дверь хлопнет, как последний удар гроба, и я останусь наедине со своими страхами в этой звенящей, гулкой тишине.

Когда-то я в слезах умоляла отца не оставлять меня, не уходить, пока сон не сомкнет мои веки. Но он был непреклонен, как гранитная глыба. Он гасил свет и возвращался лишь на рассвете, пахнущий уличной сыростью и чужим холодом.

Я иногда ждала его, прильнув к двери, пытаясь бороться со сном, как с невидимым врагом. Но попытки мои были тщетны – сон, коварный и неумолимый, все равно накатывал черной волной. И вновь являлся тот же кошмар. Казалось бы, за столько времени можно было бы привыкнуть, выработать иммунитет. Но нет. Он каждый раз леденил душу, вызывая такой первобытный ужас, что я просыпалась посреди ночи, вся в холодному поту, одинокая в гробовой тишине комнаты.

Я слышу внизу приглушенные голоса: отец провожает соседку. Мое тело инстинктивно замирает, мускулы становятся тугими и чуткими, будто я готовлюсь к удару. Вот его тяжелые, размеренные шаги по скрипучей лестнице. С каждым скрипом ступеней ком в горле растет. Дверь в мою комнату бесшумно открывается.

Он не говорит ни слова. Только протягивает руку к выключателю, и мягкий щелчок погружает все в бархатную, почти осязаемую темноту. Он задерживается на пороге на мгновение дольше обычного. В сумраке я не вижу его лица, но чувствую на себе его взгляд – тяжелый, усталый, бездонный. Потом он разворачивается, и его тень медленно отступает, сливаясь с мраком коридора. Я лежу неподвижно, слушаю, как его шаги стихают, а потом доносится сдавленный скрип входной двери – звук, который каждый раз отзывается в груди щемящей пустотой.

Тишина после его ухода кажется особенно громкой. Темнота обволакивает комнату, и в этой тишине становится слышно каждую каплю за окном. Они стекают с крыши и с тихим, методичным стуком разбиваются о желоб водостока. Этот дождь не утихал весь день, и его монотонный шум действует на нервы.

Я чувствую, как веки становятся тяжелыми, но страх сильнее усталости. Я с силой провожу ладонями по лицу, пытаясь прогнать сон, и встаю с кровати. Стою так несколько минут, пока глаза не привыкнут к мраку. Постепенно из темноты начинают проступать знакомые очертания: письменный стол, заваленный бумагами, и дверца шкафа, за которой висит лишь несколько одиноких вещей – пара футболок, потертые джинсы. Словно свидетельство того, что моя жизнь остановилась несколько лет назад, оставив после себя лишь это скудное наследство.

За окном дождь начинает стихать. Сплошная стена воды редеет, и сквозь расходящиеся тучи пробивается бледный лунный свет. Он ложится на пол длинными бледными прямоугольниками, освещая пыль в воздухе. Я понимаю, что все мои попытки бодрствовать бессмысленны. Усталость накатывает тяжелой волной. Я медленно возвращаюсь в постель, опускаюсь на подушку, натягиваю одеяло до подбородка и, наконец, сдаюсь, закрывая глаза.

Сон приходит не сразу, и как только я погружаюсь в мир сновидений, мой кошмар начинается. Я сижу на жестком, потрескавшемся бетонном полу тёмного подвального помещения. Вокруг – гнетущая тишина, прерываемая лишь каплями воды, медленно стекавшими с ржавых труб по стенам, покрытым пятнами плесени и черной сажей. Воздух тяжелый, терпкий, как будто пропитанным древней сыростью и гнилью. Слабый, тусклый свет лампочки с мерцающей нитью едва освещает обрывки моей картины – мрачные, искажённые фигуры, словно заползающие из тьмы, что вокруг меня вырастает будто живая паутина. Каждое движение кисти кажется тяжёлым, словно сама краска впитывала мой страх и отчаяние. В глубине подвала звуки невыразимой боли и шёпот – будто стены шептали забытые тайны, нарастающие с каждой секундой. Я одна, но чувствую тяжесть невидимой пеленой, будто меня окружают невидимые глаза, наблюдающие и осуждающие. Грудь тяжело вздымается, сердце бьётся в такт далеким ударам, но выхода нет – стены сдавливают, а время словно застыло в бесконечном кошмаре. Мои пальцы дрожат, размазывая краску по потрескавшемуся полотну, и каждая линия казалась всё более искажённой, будто тьма проникала прямо в моё сознание. Вдалеке слышался глухой стук – неясный, но настойчивый, как биение сердца заброшенного места. В воздухе витал запах гнили и железа, заставляя горло сжиматься от удушья. Я пытаюсь отвести взгляд, но взгляд приручён к мраку – тени на стенах вытягиваются, деформируются, словно живые существа, протягивающие ко мне свои длинные, костлявые пальцы. Внезапно подвал стал наполняться шепотом, который обволакивал разум, повторяя бессмысленные слова и злобные угрозы. В панике откидываю кисть, но руки остаются липкими от шероховатой поверхности полотна, словно сама реальность приклеила меня к этому аду. Невозможность подняться с холодного пола и выйти из этого тёмного замкнутого пространства превращалась в непроходящее ощущение безысходности – сдавливающей и ощутимой, как холодная цепь вокруг сердца. Тени сгущались вокруг, постепенно окутывая меня как плотный туман. Шёпот становился громче, переходя в рёв, и казалось, что стены начинают сжиматься, приближаясь с каждым вдохом. Груди не хватало воздуха, дыхание стало прерывистым, а сердце билось в бешеном ритме, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. В этом мраке появился слабый свет – мерцающий, как остаток надежды. Я инстинктивно потянулась к нему, но свет отталкивал жуткий холод, заставляя кожу покрываться мурашками. Кажется, это была граница между моим миром и темными глубинами, в которых душа могла потеряться навсегда. Собрав остатки сил, я поднялась на ноги, руки всё ещё дрожали, а шаги были неуверенны. Но с каждым новым движением вокруг меня всё плотнее сплетались тени, шепоты трансформировались в крики, и мир наполнялся ужасающей безысходностью. В моей голове всплывали обрывки воспоминаний – светлых дней, любви и свободы, словно призрачные огни, способные осветить хоть немного этот кошмар. Но сейчас мне предстояло выбрать – сдаться этому безумию или бороться с ним до последнего. И именно в этот момент слабый свет в глубине подвала загорелся ярче, давая небольшой, но столь необходимый проблеск надежды.

Я проснулась резко, словно меня вытащили из глубокой бездны. Веки тяжело открылись, и первое, что я почувствовала – знакомую тяжесть подушек и тепло покрывала. Сердце ещё колотилось в бешеном ритме, а дыхание было резким и прерывистым, но вокруг уже не было ни теней, ни шёпотов, ни жуткой тьмы. В комнате царила обычная тишина, только где-то за окном пение птиц напоминало, что мир продолжает жить, не замечая мой внутренний шторм. Я попыталась осознать, где я, медленно двигая пальцами и ощущая свое тело – оно было моим, живым, реальным. Память о том кошмаре постепенно отступала, словно смывшаяся волной, но внутри всё ещё остался тот странный холод и мягкий свет, который к тому моменту уже казался лишь сном. Я прижалась к подушке, пытаясь уловить остатки того проблеска надежды, который помог мне вырваться из бездны, проснуться и почувствовать жизнь снова.

Впервые сон закончился по-другому, я впервые увидела свет, такой мягкий, знакомый, как тепло маминых рук. Мама… неужели это была она, она спасла меня.

Я встаю с кровати и папа открывает дверь, он выглядит уставшим и немного злым. Заметив моё странное выражение лица, он обращается ко мне спустя такое долгое время безмолвной тишины: – Что-то случилось? – его обычно безэмоциональный голос, звучал теперь по-другому, в нём было столько страха и тревоги. Я опешила, совсем забыв, как нужно общаться с ним: – Я видела сон – начала я, папа видимо решивший, что я снова буду говорить за свой кошмар, тяжело вздохнул – но он закончился по-другому. – папа поставил на стол поднос с едой, отодвинул стул, тот заскрипел, и сел напротив меня приготовившись слушать. Я рассказала всё. – это была мама – крикнула я, и отец некогда заинтересованный моим кошмаром, резко встал и направился к выходу. – Это просто сон! Мама давно нет. Прекрати думать об этом, ешь…! – Рывок, и дверь в мою комнату с грохотом захлопнулась, отрезав его от моих слов. Я откинулась на кровать, внутри где ещё минуту назад жила надежда о том, чтобы быть услышанной канула в лету.

Может со мной действительно что-то не так?