Читать книгу Кисть и пустота - - Страница 3

День тянулся медленно и бесцветно. Папа занимался какими-то домашними делами, а я бесцельно бродила из угла в угол, не в силах найти себе места. За окном погода вновь хмурилась: веселое пение птиц сменилось угрюмым гулом ветра, а теплые солнечные лучи – косыми, ледяными струями дождя. Раньше я любила дождь, его свежий запах и убаюкивающий стук по стеклу. Но теперь, когда холодно стало не только за окном, но и внутри, дождливые дни вызывали лишь тоскливое раздражение. На столе по-прежнему лежал мой блокнот, истончившийся до самой обложки, – немое напоминание о том, что всё зашло в тупик.

Время от времени гнетущую тишину в доме разрывали приглушенные ругательства отца – у него опять что-то не клеилось. Я вышла на кухню. Папа сидел на корточках, сосредоточенно копошась в спутанных проводах.

– Что-то с проводкой, – пробормотал он, не глядя на меня, когда я присела за стол.

Он поднял голову, и я увидела его взгляд – пустой, отрешенный, будто из другого мира. По моей спине пробежал холод, точно такой же, что давно поселился между нами, незримой, но прочной стеной.

– Скажи, ты меня ненавидишь?.. – тихо вырвалось у меня.

Нож, которым он зачищал провода, с оглушительным лязгом ударился о кафель. Он резко отвернулся, но я успела заметить, как он смахивает с щеки предательскую слезу. Он медленно повернулся ко мне, и на его лице застыла невысказанная мольба – немой призыв понять и простить его. И в этот миг до меня с ледяной ясностью дошло: в его сердце нет ко мне ненависти. Но нет и прежней, сильной отцовской любви. Он заботился обо мне по инерции, из чувства долга, потому что «так было надо». И, кажется, он и сам боялся себе в этом признаться.

Он тяжело опустился передо мной на колени и тихо, почти нерешительно, приобнял меня. Я почувствовала исходящее от него тепло, но оно было каким-то чужим, отстраненным. Я помнила, какими были его объятия раньше – крепкими, безоговорочными, в которых можно было утонуть и спрятаться от всего мира. А это… это было просто прикосновение. Пустое и одинокое.

– Нет… как ты могла такое подумать! – его голос сорвался на шепот, горячий и прерывистый. – Ты моя дочь. Я люблю тебя сильнее всех на свете!

Он прижал меня крепче, и я почувствовала, как моё плечо медленно намокает от его слёз. В этом тихом, сдавленном рыдании, которое он так долго хранил в себе, не было ни капли лжи. Была только боль – огромная, как океан, в котором мы оба тонули.

После того откровения на кухне прошло несколько дней. Наш дом наполнился новым, хрупким чувством – мы с отцом стали осторожнее друг с другом, словно боялись разбить едва возникшее перемирие. Но именно в этой тишине я стала замечать странные вещи.

Порой, возвращаясь в комнату, я ловила в воздухе странный, едкий шлейф – призрачный запах краски и скипидара, который таял, стоила мне сделать глубокий вдох, оставляя после себя лишь горьковатое воспоминание.

А однажды вечером, когда я лежала на кровати, уставившись в потолок, мой взгляд сам собой скользнул к окну. И там, в густеющих сумерках, на мгновение показалось, будто стоит она. Темная фигура, безобразно большая и бесформенная, – неподвижная громада, что впитывала в себя весь скудный свет. Она не двигалась, просто была там, и от этого по спине пробежал ледяной мурашек. Я резко потянулась к торшеру, ладонь нащупала выключатель, и комната залилась желтым светом. У окна никого не было. Лишь отражение дрожащее в черном стекле – мое собственное, испуганное лицо.

Я не сказала отцу ни слова, боясь разрушить то хрупкое понимание, что было выплакано на кухне. И его перемена казалась чудом: он больше не уходил по ночам, а садился на стул у моей кровати и сидел со мной, пока я не засыпала. Мои кошмары, как по волшебству, отступили. Позже, не выключая ночник, он поправлял на мне одеяло и тихо прикрывал дверь, оставляя щель, сквозь которую пробивалась полоска света.

Но было кое-что пугающее. Казалось, кошмары, изгнанные из сна, нашли себе новое пристанище – они переползли в мою реальность.

На следующее утро я проснулась от невыносимого холода. Воздух в комнате был ледяным, густым, будто кто-то нарочно распахнул окно и впустил ночной мороз. Одеяло казалось тонким и не грело. Но едва я открыла глаза, села на кровати и осмотрелась – холод бесследно испарился. Окно было плотно закрыто. А на прикроватном столике, под лампой ночника, лежала записка от отца: «Заходи на кухню, испек твои любимые плюшки».

Я спустилась вниз, и в нос ударил сладкий, согревающий душу запах свежей выпечки. Папа стоял у плиты, переворачивая на сковороде румяные плюшки, и тихо напевал какую-то старую мелодию. Горловина его футболки была влажной от пара, а на лице застыло редкое, почти забытое выражение спокойной сосредоточенности.

На секунду мир сжался, сместился, и мне показалось, что всё вернулось на круги своя. Сейчас из гостиной послышатся легкие шаги, в комнату зайдет мама, ее ладонь коснется моих волос, она мягко поцелует меня в макушку, а потом сядет за стол напротив, улыбнется и спросит: «Ну как, вкусно?»

Иллюзия была так сильна, что я даже обернулась на скрипнувшую за спиной дверь. Но там была лишь пустота. А папа, словно поймав мой взгляд, обернулся и протянул тарелку.

– Готово, – сказал он просто, и в его глазах не было ни тоски, ни отрешенности, лишь усталая, но искренняя теплота.

Я взяла с блюдца дымящуюся плюшку. Она обжигала пальцы, и этот простой, почти бытовой дискомфорт на миг вернул чувство реальности. Папа в это время налил в мою кружку густого, темного чая, от которого поднимался пар, пахнущий липой и медом.

И в этот миг, когда я подняла взгляд, чтобы поблагодарить его, начался самый настоящий кошмар.

Его лицо исказилось – не гримасой боли или гнева, а будто расплылось, как отражение в воде, в которую бросили камень. Черты на мгновение поплыли, стали чужими и незнакомыми. Яркий свет кухни померк, словно его поглотила сгущающаяся тьма, наползающая из углов. В воздухе, перебивая аромат чая и выпечки, повис тот самый едкий, удушливый запах краски и скипидара.

Инстинктивно я отклонилась назад, пытаясь бежать. Стул с оглушительным грохотом опрокинулся, и я вместе с ним рухнула на пол. Удар о плитку отозвался тупой болью в плече, но адреналин уже заглушал всё. Я отползала назад, пятками цепляясь за швы между плитками, и кричала, кричала что есть мочи, пока горло не сжалось в тугой спазме.

В глазах потемнело, и я, как подкошенная, рухнула на холодный кафель.

Когда я открыла глаза, мир плыл и медленно собирался в фокусе. Над моей кроватью нависал знакомый потолок, не кухонный. Я лежала на своей постели, одеяло было туго подоткнуто по краям, как это всегда делал папа. На прикроватном столике стоял стакан с водой, от которого тянулись мокрые круги.

Папа сидел на краю кровати. Он не плакал, не пытался меня обнять. Он просто смотрел. И в его глазах снова жил тот самый немой, животный страх, который я надеялась больше никогда не увидеть. Он смотрел на меня, как на призрака, явившегося из самого кошмара, в котором мы оба оказались заложниками.

«С тобой всё в порядке?..» – спросил он так тихо, что слова едва долетели до меня, словно шелест падающей пылинки.

Мне было страшно произнести хоть звук. Казалось, стоит мне открыть рот – и наружу хлынет всё: тени у окна, леденящий холод по утрам, удушливый запах краски. И он окончательно решит, что я безнадежна, что я совсем сошла с ума. Наша хрупкая идиллия, едва успев зародиться, рассыплется в прах.

«Не молчи».

Он сказал это настойчиво, почти отчаянно, и в его голосе прозвучала такая беззащитная требовательность, что мне стало страшно уже не за себя, а за него. За нас обоих.

И я рассказала. Всё.

Он слушал. Слушал, не перебивая, и по его лицу, будто по воде, пробегали тени: отчаяние сменялось недоумением, а затем сковывалось ледяной маской ужаса. Кажется, в тот момент он увидел не свою дочь, а то нечто, что поселилось в нашем доме и говорило моим голосом.

А затем, не сказав ни слова, он поднялся и молча вышел из комнаты.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Не так, как во время кошмаров – с их иррациональным ужасом, который отступает с рассветом. Это был совсем другой, взрослый и окончательный страх. Тишина после его ухода была оглушительной. В ней рассыпалась в прах моя последняя, тайная надежда на то, что всё еще может стать как прежде. Что он поймет, спасет, изгонит призраков. Теперь я осталась с ними один на один.

Вечером папа не пришёл уложить меня спать, как делал это последние несколько дней. В доме стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь навязчивым стуком дождя по крыше. Он снова ушел.

Я легла на кровать одна, в кромешной темноте, без ночника, который он всегда оставлял. Закрыла глаза, чувствуя, как тревога сжимает горло. Сон накатил быстро, измотанному сознанию не хватило сил сопротивляться.

И как только я провалилась в забытье, кошмар вернулся. Не как незваный гость, а как хозяин, который знает, что его ждали.

Сон втянул меня, как воронка, сразу в кромешную тьму подвала. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным удушающим коктейлем из краски, скипидара и сладковатого запаха гниения. Стены, покрытые пульсирующей плесенью, медленно сжимались, словно легкие чудовища.

Я сидела на ледяном полу, скованная невидимыми оковами. Передо мной на мольберте стояло незаконченное полотно, но это была не картина – это был портал в безумие. Краски на нём бурлили и стекали чёрными, ядовитыми потоками, образуя на полу липкую, тягучую лужу, которая медленно подползала к моим ногам.

В моей руке, словно приросшая к коже, была та самая кисть – та, что я ненавидела больше всего на свете. Она двигалась сама по себе, против моей воли, выписывая на холсте жуткие, корявые линии. Каждый мазок отзывался в висках пронзительной болью, а из холста доносился едва слышный стон.

Мерцающий свет лампочки выхватывал из мрака лишь ужасающие детали: тени, которые были гуще самой тьмы. Они шевелились, отделялись от стен, принимая формы безобразных, бесформенных существ с длинными, костлявыми пальцами. Они молча окружали меня, их безглазые лики были обращены ко мне, а их шепот, похожий на шелест сухих листьев, заползал в самое сознание: «Ты принадлежишь нам… Твоё искусство – это твоя тюрьма… Смирись…»