Читать книгу ВЗЛОМ ЖИЗНИ. Как нас запрограммировали на короткий век - - Страница 3

Когда человек впервые слышит, что его организм способен жить более ста лет, он недоуменно улыбается. Он привык к другой цифре – 70, максимум 80. Всё, что выше, воспринимается как редкое чудо, исключение, почти ошибка природы. Ему кажется, что короткая человеческая жизнь – неизбежна, естественна, заложена генетикой. Он даже не допускает мысли, что эта «истина» может быть чьим-то изобретением.

…Он вспомнил, как впервые услышал эту фразу. Не в книге и не на лекции – мельком, между делом. Кто-то сказал, что человеческий организм способен жить больше ста лет, если не мешать ему разрушаться раньше времени. Он тогда усмехнулся. Почти автоматически. Не потому, что это звучало абсурдно – просто мозг сразу поставил метку: «не всерьёз». Как будто речь шла не о человеке, а о фантастическом существе из другой реальности. Внутри сразу всплыли знакомые образы: старость, немощь, таблетки, больницы. Всё то, что общество давно сшило в одно слово – «возраст». Он не спорил. Не анализировал. Он просто отмахнулся.

Так же, как отмахиваются от мысли, которая угрожает привычному порядку вещей. Лишь много позже он понял: в тот момент сработала не логика и не знание. Сработал миф.

Но если немного отступить назад и рассмотреть последние сто пятьдесят лет человеческой истории не глазами привычки, а глазами исследователя, то становится очевидным: короткая жизнь – это не биологическая закономерность, а культурный конструкт, созданный теми, кому выгодно иметь уставшего, ослабленного и недолговечного человека.

Мы редко задаемся вопросом: кому выгодно, что человек устаёт к сорока, ломается к пятидесяти и угасает к семидесяти? Привычная картина мира не предполагает таких размышлений. Мы живём в представлении, что всё так, как есть, потому что так устроен организм, так работает эволюция, такова судьба человека. Однако реальность куда сложнее и в то же время куда проще. Человеческий организм действительно создан для долговечности – но общество, в котором он живёт последние сто лет, создано для короткого срока службы. И между этими двумя фактами существует колоссальный конфликт, который мы называем возрастом.

Когда индустриализация начала перестраивать общество, она создала не только новые рабочие процессы, но и новую структуру власти, новую экономику, новые зависимости. Эта экономическая система нуждалась в человеке, который работает много, потребляет много и не живет слишком долго. Долгоживущий человек – плохой ресурс, неудобный гражданин, избыточная переменная. Он накапливает опыт. Он перестаёт верить рекламе. Он видит, что социальные реформы цикличны, что политические обещания повторяются, что государство меняет маски, но не меняет сути. Он слишком много понимает – а понимание снижает покорность.

Поэтому короткая жизнь стала выгодной многим игрокам. Страховым компаниям, которые строили свои модели на вероятности долгожительства, было проще работать с населением, у которого горизонт жизни не превышает семидесяти лет. Государства могли прогнозировать бюджеты и пенсии, зная, что большинство людей не достигнет возраста, в котором они становятся экономически «дорогими». Фабрики и корпорации получали сменяемую рабочую силу – уставшую, зависимую, не слишком бунтующую, готовую работать за стабильность. Фармацевтические компании получали миллионы пациентов, которые с возрастом всё чаще нуждались в поддерживающих препаратах. Все эти структуры формировали экономику, в которой человеческое здоровье стало товаром, а человеческая слабость – выгодой.

Однако система не могла работать, если люди знали бы правду. Если бы человек понимал, что его организм способен оставаться сильным до восьмидесяти, девяноста, ста лет, что тело может восстанавливаться, омолаживаться, что мозг способен на пластичность в любом возрасте, что митохондрии могут производить энергию десятилетиями, а гормональная система – функционировать полноценно при правильных условиях, он бы не принял навязанный сценарий угасания. Он бы требовал среды, которая не разрушает его биологию. Он бы перестал относиться к болезням как к неизбежности. Он бы задавал неудобные вопросы: почему пища потеряла питательность? почему рабочие нормы игнорируют биоритмы? почему медицина не объясняет причин, а лечит последствия? почему жизнь, способная быть длинной, стала такой короткой?

Чтобы избежать этого пробуждения, система создала миф. Это был не один текст, не одна пропаганда, не одно решение. Это была целая сеть идей, закрепленных в культуре. Миф о короткой жизни внедрялся мягко, незаметно, в виде общих фраз, медицинских утверждений, образовательных программ, рекламных сообщений, кинообразов. Он стал частью языка. И когда нечто становится частью языка, оно перестает восприниматься как вопрос – оно начинает восприниматься как очевидность.

Нам говорили: «после сорока начинается спад». Но спад начинался не из-за возраста – а из-за стиля жизни. Нам говорили: «в старости обязательно болезни». Но болезни приходили не из-за старости – а из-за накопленного стресса, недостатка сна, токсинов, неправильного питания, отсутствия движения. Нам говорили: «генетика предопределяет всё». Но подавляющее большинство заболеваний связаны не с генами, а с образом жизни, который формировала сама индустриальная эпоха. Генетика стала удобным объяснением: если болезнь заложена внутри, значит, человек не несет ответственности, значит, общество тоже не несёт ответственности, значит, никто не обязан менять структуру среды.

Миф о короткой жизни оказался удивительно устойчивым. Он не требовал доказательств – он требовал повторения. И чем чаще люди слышали, что стареть – это естественно, тем легче они принимали ухудшение самочувствия как судьбу, а не как результат среды. Они переставали задавать вопросы, потому что считали ответ заранее известным. Но в действительности они пользовались объяснением, которое было создано не биологией, а экономическими интересами.

Есть парадокс, который редко осознают: чем короче жизнь людей, тем больше преимуществ у тех, кто управляет обществом. Короткая жизнь означает короткую память поколений. Она означает быструю смену населения, которое не успевает накопить коллективный опыт сопротивления. Она означает, что люди не доживают до возраста, в котором они могли бы стать действительно независимыми, мудрыми, самодостаточными. Чем быстрее человек угасает, тем быстрее его место занимает следующий – такой же уставший, такой же внушаемый, такой же нуждающийся в стабильности.

Так формируется идеальный цикл: человек рождается, получает базовое образование, включается в систему труда, тратит большую часть жизни на работу, изнашивается, начинает болеть, потребляет медицинские услуги, выходит на пенсию, живёт несколько лет и уходит. Этот цикл кажется естественным, потому что мы не знаем другого. Но он не естественный – он искусственный. Он выгоден системе, но не человеку.

Чтобы удерживать этот цикл, система создала образ жизни, ведущий к раннему угасанию, и преподнесла его как нормальный. Она убедила нас, что постоянная занятость – это добродетель, что отсутствие сна – это сила, что переработка – это ответственность, что стресс – это часть успеха. Она навязала человеку ритм, который разрушает тело, но поддерживает экономику. Она создала пищевую систему, в которой еда вызывает зависимость, а не насыщает. Она сформировала среду, в которой движение стало роскошью, а сидячий образ жизни – стандартом. Она обеспечила медиапространство, в котором тревога продается лучше, чем ясность, и страх приносит больше прибыли, чем спокойствие.

Человек стал жить так, будто его тело рассчитано на короткий срок службы. Он стал привыкать к тому, что энергия уходит, будто бы по часам. Он стал верить, что после определённого возраста необходимо «сбавить обороты». Он стал объяснять своё состояние возрастом, хотя причина была где угодно – только не в годах.

Но самое удивительное не в том, что миф был создан, а в том, насколько охотно человек его принял. Мы привыкли доверять коллективному мнению больше, чем собственному самочувствию. Если всем плохо – значит, так и должно быть. Если все устают – значит, усталость естественна. Если все стареют одинаково – значит, это биология. Мы сравниваем себя не с природой, а с окружением, и окружение стало примером разрушенной биологии, выдаваемой за норму.

Так человек XVII–XVIII века, способный жить до ста лет без серьёзных заболеваний, оказался заменен человеком XX века, который к сорока чувствует себя изношенным. Не потому, что его биология ухудшилась – а потому что его научили так жить. Его научили ждать раннего конца, и он согласился.

Но миф остается мифом до тех пор, пока его не подвергают сомнению. Стоит человеку задать один-единственный вопрос – кому выгодно, что я живу мало? – и конструкция начинает трескаться. Стоит ему почувствовать себя живым в возрасте, в котором он должен чувствовать себя уставшим, и миф начинает рушиться. Стоит ему увидеть, что его усталость не совпадает с его потенциалом, и он перестаёт верить в тот сценарий, который ему был прописан.

И тогда впервые за долгое время он сталкивается с правдой: короткая жизнь – это не приговор природы. Это решение общества. И если общество смогло однажды переписать биологию человека, то человек способен переписать её обратно.