Читать книгу Варвар. Том 1 - - Страница 2

Я очнулся и попытался открыть глаза. Одно веко поднималось с трудом, приклеенное к нижнему засохшей кровью. Второе дрогнуло, пропуская ослепительный солнечный луч.

Я стоял, точнее, висел. Руки подняты над головой, стальные оковы врезались в запястья. Железо передавливало плоть, любая перемена позы отдавалась ноющей болью.

В горле пересохло. Губы потрескались. Солнце поднялось высоко, и настало чертово пекло, непривычное для меня.

Они зовут нас варварами северных племён. Варварами с ледяной кровью, как говорил шаман Арх. Хотя никакие мы не дети льдов. Да, зимой у нас снег хрустит под ногами, но летом трава зеленеет, всюду пахнет цветами. Осенью листва желтеет, весной бегут ручьи.

А здесь… здесь одно бесконечное лето, только вывернутое наизнанку.

Я собрался, подтянул тело и нашёл ногами опору. Выпрямился настолько, насколько позволяли цепи.

Негоже показывать беспомощность. Даже если сил во мне капля, я не склоню голову ни перед одним господином, который вздумает купить меня на невольничьей площади. А при первой же возможности я сверну ему шею.

Лишь об одном я просил сейчас богов: чтобы меня купил самый злой, самый подлый человек во всём Вельграде. Чтобы, когда мои пальцы войдут ему в глазницы, внутри у меня не ничего не дрогнуло. Ни капли сочувствия.

Странная мысль. Даже сейчас, прицепленный к столбу, я ловил себя на мысли, что порой жалею тех, кого должен считать врагами…

Я ведь «варвар», так они думают. Зверь. Монстр из северных земель, который должен рвать всех зубами и когтями.

Но даже сейчас, когда сталь всё глубже врезалась в запястья, я ощущал себя человеком. Гораздо больше, чем вся эта толпа. Эти глумливые зеваки, что щурились на полуголых рабынь, прикованных к столбам, лезли под лохмотья, щупали их, будто рачительно выбирали товар, а на деле просто тешили свою похоть.

Но даже в этом они не могли себе признаться.

Они – животные, а не я.

И вот взгляды зевак переключились на меня. Один, особенно тучный, в бархатном кафтане, подошёл ближе. На поясе у него висел кожаный мешочек. Тугой, тяжёлый, и без звона ясно, что набит солидами.

Он приблизился почти вплотную и обратился к одноглазому надсмотрщику. Тот стоял рядом: плеть-семихвостка на поясе, чёрная повязка на глазу, зубы пожелтели от жевательного табака.

– Эй! Любезнейший, почём этот дикарёныш? – спросил купец, окидывая меня оценивающим взглядом. – Слышь, он недурён. Мускулы добрые. Правда, худой, как северный стылорог после зимовки, зато такой же крепкий. Хм… Работать сможет.

Он почесал рыжеватую, заплетённую в две косички бороду, в которой блестели бисер и мелкие самоцветы.

– Носчиком пойдёт, грузы таскать, – продолжал он рассуждать вслух. – Или на верфь. На корабли. В каменоломню можно, ага… Такой там лет пять протянет, точно.

Надсмотрщик тяжело вздохнул, сплюнул жёлтую табачную слюну и хрипло ответил:

– Его заберёт Чёрный Волк. Уже решено. Гонца послали. Для него это особенный товар.

– Тю-у… Чёрный Волк, – протянул купец, оттопыривая нижнюю губу. – Да у него этот парень и месяца не проживёт. Зачем губить такой экземпляр? Порода, что надо. Да у меня он годы будет работать, и в самом тяжёлом труде. Сколько ему? Лет двадцать? Больше?

– Кто знает, сколько ему лет, – пробурчал надсмотрщик, наконец, сойдя с места, которое будто бы не желал покидать. – И не тебе судить, купец, сколько ему на роду написано.

Он подошёл ближе и ткнул меня рукоятью плети в живот.

– Чёрный Волк развлекает весь город. И императорскую семью тоже, – ухмыльнулся он. – Приходи посмотреть и ты. Посмотришь, как варвар будет биться в Кровавом круге.

– Уф, – купец всплеснул руками и отступил. – Тоже мне зрелище. Арена, бои, рабы-кругоборцы. Махание железом, кровь и смерть. Старо, как мир. Моё дело – множить деньги. Приумножать солиды. А не тратиться на пустое.

– Пустое? По твоему, Лунные игры – это пустое?

Но купец только ещё раз жадно покосился на меня и фыркнул.

– Ну и что толку? Выйдет он на арену, помашет клинком и погибнет от руки такого же дикаря. Мир от этого не изменится. И я богаче не стану. Никто не станет.

– Шагал бы ты отсюда, купец, – проворчал надсмотрщик, приподнимая плеть. – Хватит талдычить о своей ерунде. А я лично приду посмотреть на этого зверёныша. Уж больно он лютый, кромники сказывали. Когда его брали, столько наших уложил. И кромников, и щитников. На арене-то ему самое место. Публика любит кровь.

Надсмотрщик хохотнул, рукояткой плети направляя, выталкивая купца с помоста, а вслед ему добавил:

– Потеха дороже богатства. Богатства мне не видать, а потеху я себе позволить могу. Ничего ты не понимаешь, торгаш, сухая душонка. На солидах помешан. Пшел вон.

Купец буркнул что-то себе под нос, развернулся и ушёл, поправляя мешочек на поясе.

А я понял одно.

Меня не собираются заставлять работать. Меня готовят для арены. Для Кровавого круга. На потеху толпе. Это были плохие новости. Учитель когда-то рассказывал мне о Кровавом круге Вельграда. Говорил об этом тихо, словно боялся, что духи услышат. По его словам, все кругоборцы рано или поздно погибали. Одни быстро, не выдержав первого боя. Другие тянули месяцы, иногда год.

Но конец у всех был один.

Лишь один человек, один за всю историю арены, выжил. Об этом знали даже на Севере. Император даровал ему свободу. Арх описывал его как умелого воина, жестокого, не щадившего ни себя, ни других. Он отправил на тот свет столько людей, что имперские жрецы после молились об очищении города несколько дней подряд. Где он теперь – Учитель не знал. Имени он не помнил. Только осенял себя знаком, когда вспоминал о нем.

У кругоборцев жизнь иная, не такая, как у обычных рабов. Раб на кухне, в порту или на стройке – это имущество, которое могут перепродать, послать по делу, выпустить на улицу с поручением хозяина. У них есть воздух, шум города, возможность увидеть небо без решёток. Видимость свободы, тень жизни.

Кругоборцы – совсем другое.

Арх говорил, что их охраняют строже всех. Строже, чем казну, оружейные склады и дочерей знатных домов. Они живут в каменных казематах под ареной, где не видно ни солнца, ни луны. Их дни исчисляются тренировками и боями. Каждый проходит через наставников, которые делают из них безжалостных убийц. Их не выводят в город, не дают увидеть улицы, людей. Они знают только арену, рев толпы и вкус крови.

Их готовят так же, как бойцовских псов-скальберов. Учат рвать горло друг другу ради забавы тех, кто сидит наверху. Меня собираются сделать одним из них. И от этой мысли внутри бурлила ярость.

Толпа передо мной шевельнулась, будто её толкнул порыв ветра. Потом отхлынула разом, как будто невидимая сила развела людей в стороны. Голоса стихли. Кто-то склонил голову, кто-то прижал ребёнка к себе.

Этой силой оказалась процессия. Несколько кромников в дорогих доспехах, сверкающих позолоченными накладками, шли твердым строем позади фигуры, которую невозможно было не заметить.

Знатный господин двигался так уверенно, что ему не требовалось ни жеста, ни слова, чтобы толпа расступалась. Достаточно было одного взгляда.

Это был немолодой мужчина, чей облик запоминался сразу. Рубленый, будто высеченный из камня подбородок. Холодные и колючие глаза. На вид ему было чуть за пятьдесят, но в нём не было ни дряхлости, ни возрастной усталости. В его облике сквозила твердость и воля, и казалось, она крепче доспехов его личной охраны.

Воины, окружавшие его, были вооружены куда богаче обычных кромников и уж тем более щитников. Их доспехи ловили солнце, ослепляя толпу сверкающими вставками.

Кромники – элитные солдаты. Родовые воины. Псы великих домов, воспитанные с детства, приученные к бою и жестокости. Щитники же, простолюдины в кожаных доспехах, здесь идут в бой и тянут службу за жалование. Кромники – за честь рода и славу. Правда, жалование они получают гораздо богаче.

Процессия приближалась. Толпа шушукалась, обсуждая гостей, но стоило знатному благостину приблизиться к помосту, как шум начал стихать сам собой. Люди отступали перед ним.

– Это архонт войны, – прошамкал какой-то дед с дрожащей бороденкой, заглядывая господину в лицо, будто видел божество.

– Это сам Вархан Серрос? – переспросил кто-то рядом.

– Он, он, – зашептал народ. – Архонт войны. Не пялься, дурачок. Правая рука императора.

Учитель когда-то объяснял мне: архонт – родовое звание, которое давали самым высоким мужам Империи. Если архонт состоял на государственной службе, то отвечал каждый за своё: и потому были архонт войны, казны, торговли, путей и камня. Все они составляли Совет архонтов – горстку надменных людей, управлявших жизнью и смертью целых народов.

И вот один из них стоял передо мной.

Вархан Серрос остановился у помоста, где томились прикованные молоденькие девицы. Кромники вокруг него положили руки на рукояти мечей и сомкнули ряды, образуя живую стену, тем отсекая люд от своего хозяина.

– Кто продаёт? – бросил Вархан Серрос так, словно спрашивал цену за пучок травы. Он даже не повернул головы, не счёл нужным взглянуть на рабовладельца-надсмотрщика.

Того заметно передёрнуло, в глазах мелькнула тревога. Плеть он торопливо сунул за пояс, спрятал хвосты и, слегка сгорбившись, неуверенно двинулся к архонту. При этом косился на кромников, боясь лишним своим движением вызвать их реакцию.

* * *

Он знал, эти разбираться не станут. Однажды его предшественник, решив поторговаться с самим Варханом Серросом, по привычке махнул руками, показывая, что названная тем цена слишком низка. Телохранители архонта поняли это по-своему.

Всего-то был обычный взмах, быстрый жест, которым надсмотрщик хотел выразить недовольство. Но для кромника из охраны архонта это выглядело как покушение. Как угроза жизни его господину.

Стражник рванул вперёд так стремительно, что воздух едва колыхнулся. Меч выскочил из ножен почти беззвучным щелчком, и валессарийский клинок рассек торговца от плеча до пупа точным, выверенным ударом.

Настоящий валессарийский металл – древний и закалённый, острый, как бритва, и крепкий, будто скала после сотен бурь.

Надсмотрщика разрубило почти надвое. Тело ещё не коснулось земли, а кишки уже высыпались на доски. А кромники продолжали движение: двое подхватили труп на пики, проткнув насквозь, словно тряпичную куклу.

Такой была их реакция, мгновенной и отточенной, безукоризненно смертельной.

И вот сейчас одноглазый надсмотрщик по имени Кривой Урхан, держался на почтительном расстоянии от них. Колени его дрогнули, когда он приблизился к архонту войны, чуть согнувшись, будто хотел стать ниже собственной тени. Пот струился по грязным вискам.

– Благостин… – пробормотал Кривой Урхан, голос дрожал от напряжения. – Благостин…

Он сглотнул, оглянулся на стражников, будто проверяя, не решат ли они, что его слова звучат дерзко.

– Я здесь принимаю плату, оформляю грамоту на покупку и владение рабами… – выдавил он. – Вас интересуют эти девицы?

Он осторожно ткнул подбородком, лишь бы не рукой, в сторону прикованных.

– Это степные, благостин. У них ноги… коротки, как у водных ящерок. Лучше… э-э… лучше возьмите вон ту, валессарийку. У них самые длинные ноги, а грудь… посмотрите на ее грудь.

Он повернул голову едва заметно, всё ещё боясь сделать хоть какой-то жест.

Там, чуть поодаль, у столба стояла женщина в рваных клочьях шёлка. Когда-то это было дорогое платье. Теперь оно едва прикрывало её тело. Взгляд яростный и непокорный. Не такой, как у степнячек с опущенными головами.

Кривой Урхан чуть поморщился, глядя на неё, но тут же опустил взгляд в пыль перед собой, ожидая, что скажет архонт.

Я повернул голову и посмотрел туда, куда кивнул трус-работорговец. Она стояла прямо, с высоко поднятым подбородком, будто не чувствовала цепей. Будто это не рынок рабов, а её собственная обитель. Никто из покупателей не заставил её склониться. Она, как и я, не умела кланяться.

Но сейчас её жизнью, как и моей, распоряжались другие.

– Мне не нужна валессарийка, – тем временем небрежно бросил Вархан Серрос. – Они слишком строптивы. Мне нужна кроткая служанка для императрицы.

Урхан торопливо заговорил, все еще пытаясь унять дрожь в голосе:

– Конечно… конечно, благостин…

Он вскинул руки, показывая готовность угождать, и тут же отпрянул, будто от огня. Понял, что размах вышел слишком широким. Руки ушли в стороны почти на два локтя. Этот жест кромники легко могли принять за угрозу. Достаточно было оступиться, чтобы потерять не только равновесие, но и кисти.

Вархан Серрос снисходительно и лениво улыбнулся краем губ, заметив его метания. Урхан уловил знак. Значит, дышать ему по-прежнему дозволено.

– Тогда… берите степнячек, благостин, – поспешил он продолжить, сглатывая страх. – Они покорные, работящие. Правда, временами… э-э… медлительны по своей природе…

– Поддерживать порядок в спальне много ума не требует, – бросил архонт.

Он шагнул вперёд, выбрал одну из степнячек и схватил её за челюсть. Пальцы легко нашли точки у суставов на лице, разжимая зубы против её воли, без всяких просьб. Затем он шлёпнул её по низкой округлой заднице, оценивая упругость тела, и резко дёрнул за волосы, поднимая голову выше.

– А недурно, – произнёс он немного равнодушно, будто осматривал кувшин в горшечном ряду. – Крепкая и ладная. Сойдёт. Сколько?

– Восемь… восемь золотых солидов, благостин, – выдавил Урхан, чуть склонив голову.

Я уже послушал здешний гомон и понял, что за восемь золотых продавали разве что пропойц да должников из ямных. А здесь – молодая, крепкая девушка. За такую обычно просили двенадцать без торга. Работорговец, конечно же, это прекрасно знал.

Но Урхан не рискнул поднимать цену. Не перед архонтом войны.

– Беру, – решил Вархан, кивнув неприметному слуге за своей спиной.

Тот покорно подошел, достал кожаный мешочек, отсчитал монеты и передал их одноглазому. Кромники сразу сомкнули строй, взяв степнячку в полукольцо. Девица не сопротивлялась. Опустила голову и подчинилась мгновенно.

Вархан Серрос, закончив с этой покупкой, бросил взгляд дальше по помосту. Я не видел, но чувствовал, как его взор скользнул мимо старухи, прошёл без остановки по крепкому бородачу и остановился на мне. Брови его сошлись, глаза сузились. Взгляд стал любопытным и изучающим.

– Гельд? – спросил он громко.

– Совершенно верно, благостин Вархан Серрос, – торопливо подтвердил Урхан. – Когорта под предводительством имперского кроммарха Милдаря только что вернулась из похода и привезла его.

Он говорил поспешно, будто боялся замешкаться хоть на секунду:

– Вошли в город с добычей, благостин… и с хорошими новостями. Разбили целое поселение гельдов.

– Пещерная скверна, – процедил архонт. Его глаза, сверкнули раздражением. – Кроммарх Милдарь не доложил мне об этом пленном.

– Он направился к вам, благостин, – выпалил Урхан, почти запинаясь. – Он оставил раба здесь. Вы… наверное, разминулись.

Вархан чуть качнул подбородком. Короткий кивок, в котором читалось презрение. Презрение ко всем: к простолюдинам, к надсмотрщику, к толпе… и к рабу, которого он секунду назад едва замечал.

Но, подойдя ближе, остановившись прямо передо мной, он задержал взгляд. И этот взгляд изменился. В нём рос неподдельный интерес, как будто перед ним оказался редкий трофей. На мгновение даже мелькнула искорка скрытого восхищения. Едва заметная, но я увидел её.

– Он неплохо сложен, – произнёс Вархан, разглядывая меня. – И почему… почему только один пленный?

Он повернулся к Урхану, будто тот был виноват и лично участвовал в походе:

– Я велел привезти много гельдов. Всех, кого можно взять живыми. Кровавый круг примет всех. Во имя урожая нужны смерти. Чем больше кругоборцев падёт, тем щедрее боги благословят поля.

– Кроммарх Милдарь сказал, что остальные… покончили с собой, благостин, – пролепетал одноглазый. – Они знают, где перекусывать язык.

Он замолчал, сглотнул.

– Там проходит крупный сосуд. Если жевать обрубок постоянно… он кровоточит, пока тело не умирает от обескровливания.

Архонт задумался, а я стоял перед ним, глядя в эти холодные, пронзительные глаза, и понимал: моё имя, мой род, мой народ для него лишь топливо. Жертва ради урожая. Живая кровь для арены.

– А этот, значит, не откусил себе язык, – протянул Вархан Серрос, и в глазах его блеснуло высокомерие и холодная насмешка. – Трусливый оказался.

Я выдержал его взгляд. Пусть внутри все кипело. А потом разомкнул пересохшие, растрескавшиеся губы.

– Не трусливый, – тихо произнёс я. – А тот, кто променял пустую смерть на цель поважнее.

Вслух я не стал говорить про месть, но по моему взгляду архонт все понял.

И не велел снести мне голову, а поднял брови, шагнул ближе и выдохнул:

– Раздери меня бурмило… он говорит на нашем языке. Гельд – говорит на нашем.

– Нет-нет, что вы, благостин! – воскликнул одноглазый, осторожно вклиниваясь между нами. – Вам, наверное, послышалось!

Он стоял поодаль и не разобрал моей речи.

– Послушай, ты, одноглазый, – повернулся к нему Вархан. – Мне никогда ничего не кажется. Запомни.

– Да-да… конечно… – забормотал Урхан, пятясь. – Вы правы, правы. Он говорит на нашем языке, благостин. Сейчас… сейчас… Эй ты! Дикарь! Варвар! Ну-ка скажи ещё что-нибудь! Что молчишь, пёсий сын?!

Одноглазый ударил меня плетью. Кожу обожгло, но я не издал ни звука. Я молчал. Мой взгляд был красноречивее слов, и архонту он явно не понравился.

Он вытащил стилет. Тонкий, узкий, как жало степного шмеля. Сталь поблёскивала тусклым голубым отблеском, валессарийская работа.

Я посмотрел на клинок, презрительно щурясь. Слишком мелкий инструмент.

Вот топор – другое дело. Северный, тяжёлый, с зазубринами. Одним взмахом валит молодой дубок толщиной с руку. А этим жалом… только в зубах ковыряться.

Архонт уловил мое выражение и тонко, зло усмехнулся.

– Думаешь, это игрушка, дикарь? – произнёс он тихо, делая шаг ближе. – Что, клинок тебя насмешил? В ножнах заложен яд. Острие стилета пропитывается им каждый раз, как погружается в чехол.

Он говорил тягуче и спокойно, медленно приближаясь.

– Как прибрежная ракушка пропитывается солью… так и эта сталь пропитана ядом пещерной глотницы. Стоит мне лишь царапнуть тебя – и ты будешь харкать кровью, а потом твои собственные глаза лопнут от давления, когда в теле начнёт сводить жилы.

Он наклонил голову чуть ближе.

– Сгинешь в таких муках, что смерть твоих соплеменников покажется наградой.

А я молчал. Смотрел на него. Ждал.

Я слышал о яде пещерных глотниц. Старейшины рассказывали о нём, когда я только учился натягивать лук. Эта змея не водилась в наших краях. Мы знали о ней лишь по рассказам да редким пузырькам, которые воины привозили из дальних земель. Один пузырёк стоил как десять шкур северной рыси. Дорогой обмен, но и ценность яда была велика.

Велика, потому что безотказна.

С такой отравой стрелы наших охотников становились страшнее копий. Одной капли хватало, чтобы убить бурмило – огромного медведя. Но к цене прибавлялся ещё расход: мясо становилось ядовитым. Чтобы съесть добычу, её приходилось варить часами, пока огонь не разрушит яд.

Архонт держал стилет так, что острие остановилось у моей груди, почти коснувшись. Ещё чуть-чуть, и жало оцарапает кожу.

– Одной царапины хватит, чтобы свалить воина на дни, – проговорил он. – Болезнь будет жечь изнутри, как пламя под кожей. Если же вонзить клинок хоть на чуть-чуть – смерть неминуема.

Я смотрел на стилет. Мои руки скованы над головой, плечи ноют от натуги. Но ноги свободны. Сапоги тяжёлые, с коваными пряжками. Если мне суждено умереть, то я перед тем хотя бы ударю его так, чтобы он помнил это до конца своих дней. Сломаю рёбра ногами.

Я уже просчитывал замах, силу, дистанцию. Стоит ему сделать ещё хоть маленькое движение, и я обрушу удар под рёбра всем весом, всем телом.

Архонт смотрел мне прямо в глаза, не мигая. Рука его замерла – пока что.

И я был готов.

– Постойте, прошу вас, – взмолился одноглазый. – Чёрный Волк выкупит его и отправит в Кровавый Круг. Он дорого стоит, благостин, не портите мне товар, умоляю!

– Если хочешь, я куплю его, заплачу и убью прямо здесь, – хмыкнул архонт.

Глаз Урхана на миг вспыхнул алчностью, и он мгновенно выдал цену:

– Пятьдесят золотых, благостин архонт! Пятьдесят, не меньше!

– Что? – скосил на него взгляд Вархан. – Такие деньги стоит чемпион арены. Элитного бойца покупают за тридцать – сорок. А этот новичок тянет на пятнадцать – двадцать.

– Но вы же сами видите, он особенный! Он говорит на нашем языке, – пролепетал Урхан, пока жадность в нём боролась с трусостью. – Но, мне кажется, благостин архонт, смерть от стилета будет слишком скоротечна для дикаря… Если хотите принизить его… лучше бросьте горсть риса на его труп, когда его разрубят на арене. Швырните серым рисом в знак презрения. И вот тогда вы насладитесь его смертью, и весь город увидит её. Император, императрица, вся высокородная семья. Это будет великое удовольствие для всех, когда этого дикаря одолеют наши чемпионы или… даже новички. Какие-нибудь горцы или степняки.

Вархан Серрос задумчиво кивнул и произнёс:

– В твоих словах есть толк, одноглазый.

Кивок выражал одобрение, но взгляд – оставался тяжёлым.

– Тогда так, – сказал он. – Передай Чёрному Волку: как только он купит этого варвара… завтра же пусть тот выйдет на арену. Я приготовлю горсть риса завтра.

– Как – завтра? – удивленно пробормотал Кривой Урхан.

– Завтра лунные игры. Луна взойдёт полным оком. Завтра будет битва лучших кругоборцев. И только насмерть.

Он указал на меня пальцем:

– Пусть этот оборванец выступит.

Одноглазый зажевал губу и вытер со лба пот грязным рукавом суконной рубахи.

– Прошу прощения… благостин! – пробормотал он, простирая руки к архонту и тут же отдёргивая их. – Позвольте заметить… варвар истощён дорогой. Он не готов к бою. Нужны дни… недели, может, месяцы тренировок, прежде чем он сможет…

– Я сказал – завтра, – медленно произнёс архонт. Тон не терпел возражений.

Он резко вытянул руку со стилетом, нацелив острие в единственный глаз Урхана. Тот взвизгнул и попятился.

– Да-да! – заскулил надсмотрщик. – Конечно, благостин! Я передам Чёрному Волку… передам устроителю игр… передам вашу просьбу владельцу Кровавого Круга…

– Ты не понял, смерд… Это не просьба. Это приказ. И Чёрный Волк подчинится.

Архонт убрал стилет, даже не взглянув на одноглазого, а тот с облегчением выдохнул.

При имени «Чёрный Волк» я уловил едва заметное движение на лице архонта. Тень, что легла на его рубленые черты, словно напомнив о чём-то неприятном. Он скривился так тонко, что никто, кроме меня, этого не заметил.

И в этом жесте было что-то своё, тайное. Будто имя владельца арены связывало их общей историей, которой Вархан Серрос предпочёл бы не касаться. Даже его власть и влияние не стирали этой тени.

Потому что Чёрный Волк – не простой горожанин. Не обычный воротила, нажившийся на боях и драках. Это был устроитель имперских игр. Человек, ради зрелищ которого приезжали знатные роды со всей Империи. И главное, император и императрица лично были к нему благосклонны. Его слово на Кровавом Круге звучало почти так же весомо, как слово в Совете Архонтов.

Вархан Серрос понимал, что арена – не просто место бойни и зрелищ. Это символ Империи. Столп, на котором держится власть.

Дай плебеям зрелищ, и они станут тише. Заставь их ждать игр, и они забудут о голоде, налогах и тяжёлой работе. Пока кровь льётся на песок, недовольство гаснет само, а покорность растет.