Читать книгу Лишённый имени - - Страница 3

В себя я пришёл на грязной соломе в товарном вагоне поезда. Свет пробивался сквозь узкие щели между досками. Я лежал там, мучаясь невыносимой головной болью и тошнотой. Мы ехали ещё долго, наверное, целый день.

Потом меня и троих заключённых выгнали из вагона. Мы оказались на небольшой площади зажатой между кирпичной стеной высотой в пятиэтажку и несколькими пакгаузами из красного кирпича. Нас по очереди подводили к плите из полированного гранита, в нижнем правом углу которой, находилось схематическое изображение кисти.

Повинуясь неясному наитию, я приложил к нему руку. В этот момент гладкой поверхности плиты зажёгся значок, изображавший череп на фоне двух сложенных крест-накрест кос, вписанных в тонкий круг, ярко горевший зелёным.

Я отошёл, пропуская следующего, и вдруг буквально наткнулся на взгляд миловидной девушки. Она носила строгое платье, а обеими руками держала сумочку. Что-то в ней было мне явно знакомо, но я не мог вспомнить что.

***

Таня вперила взгляд в убийцу сестры. Гад, как там его звали-то… приходился им троюродным братом!

Они выросли вместе! Чёртов ублюдок прирезал Ксюшу зачарованным ножом. И как ему только это удалось, он же был почти бессильный.

Ему никто не говорил, но все знали, что мальчишка – выродок. Магия в семье главы выдохлась, и его дети мало отличались от простолюдинов. А всё из-за этих глупостей о том, что аристократ сам волен выбирать, как и с кем жить. Учились они, видите ли, вместе… Какой бред!

Неудивительно, что наследниками рода стали двое племянников, а один вообще приёмный.

Родственничка, она сразу даже и не признала. Всего за пару лет в Медногорске парень разительно изменился. От полного сил и здоровья юноши не осталось почти ничего.

Теперь убийца оказался болезненно худ и бледен, а на щеках обозначился нездоровый румянец. Когда-то чёрные волосы приобрели мышиный оттенок, и в них поблёскивала седина.

Вокруг глаз залегли тяжёлые тени. Парень слегка сгорбился. Да и вся повадка его неуловимо изменилась.

Одет убийца был в чёрную робу, поверх которой носил замызганный ватник. В руках он мял неуместную в это время года ушанку. Если бы Таня не знала его всю жизнь, то подумала бы, что ему к пятидесяти.

Да ещё и взгляд, этот спокойный, оценивающий, совсем не такой, бегающий, как у остальных. Его первым подвели к небольшой калитке. Там уже ждал сыскарь. Он окинул убийцу взглядом и произнёс:

– Слышишь, меня?

– Да, – пожал плечами тот.

– Хорошо! Тебе запрещено появляться в обитаемых землях за исключением города Выборга. Там ты можешь бывать только пока на небе солнце. Если нет, купол убьёт тебя. Понимаешь?

– Что ж здесь непонятного?! – произнёс убийца. Голос его напоминал скрип какого-то механизма.

– Хорошо! Тогда второе: ты обязан прибыть в Выборг не позднее тридцатого июля сего года. Там будешь учиться в академии.

Тут Таню затрясло. Какого чёрта! Почему подонка отправляют именно туда, где она работает. Плевать, что на её памяти ещё никто не дошёл. Какого чёрта!

– Так, я ж это… колдовать больше не могу и не смогу никогда. Зачем? Я уж на природе лучше… – проскрипел убийца, кажется, растерявшись.

– Твоё дело, но мой тебе совет, приходи, – твёрдо сказал сыскарь. – Будешь жив и не придёшь – ваш род ждёт наказание. Понимаешь?

– Понимаю… – эхом ответил он.

Мужчина протянул ему плоскую сумку.

– Твои документы, здесь приговор, постановление об условно-досрочном освобождении, и отношение в академию, там же адрес в Выборге, где должен будешь отмечаться.

Потом сыскарь достал откуда-то папку с листами, и положил один из них на сумку.

– Здесь распишись – он ткнул в нижнюю часть документа рядом с замысловатым вензелем.

– А как? Я же никто… – снова удивился парень.

– Как хочешь, так и пиши, и помни: прав ты лишён, но обязанностей никто с тебя не снимал. Смекаешь?

Таня не видела, как расписался убийца, но сыскарь глянул и криво ухмыльнулся.

– А где мы? – проскрипел этот мерзавец, пока отпирали калитку.

– Дибуны там… – указал на стену сыскарь, уже шедший к другому заключённому.

Убийца на мгновение задержался и двинулся в калитку. Прямо на съедение тварям. В тот момент ликование наполнило душу Тани. Наконец-то сестра отомщена, а выродка ждёт достойная его участь!

***

Километров восемь я прошёл без проблем, и вдруг на меня из кустов, словно смерч, бросилось что-то серое. Лишь чудом я успел подставить руку в кожаном наруче, и зубастая пасть вцепилась в него, а не в моё горло.

Я со всей силы жахнул кулаком по продолговатой голове, потом ещё и ещё. Тварь и не думала отцепляться. Прокусить голенища она не смогла, но сдавила предплечье с такой силой, что мне послышался хруст костей.

Выставив согнутую руку перед собой, я резко упал вперёд, стараясь налечь на тварь всей массой. Удар получился сокрушительным и просто разбил ей голову. Подхватив с земли камень, я собирался добить тварь, но та вдруг расслабилась и отпустила. Я вскочил и несколько раз с силой ударил её подошвой ботинка, буквально вбивая чудовище в покрытую мхом землю.

Заяц!

Да, это был грёбаный заяц, наконец-то издох. Он оказался такой грязный, тощий и облезлый, что мне на мгновение, даже стало его жаль.

Близился июнь, и на северо-западе – а я совсем недалеко ушёл от Петрограда – уже входили в свои права белые ночи. Я шёл через смешанный лес. Чаще всего здесь попадались сосны, но встречались и другие деревья.

Почему-то в пустошах было удивительно тихо. За весь путь я ни разу не слышал пенья птицы.

Есть мне почему-то совсем не хотелось, то ли из-за грёбаного обряда, то ли сказывалось нервное перенапряжение последних дней, но я не сомневался, скоро мне потребуется пища.

Я провозился с полчаса, но смог-таки осколком стекла разрезать зайцу артерию на шее и выпустил кровь. Потом помучался ещё порядком и выпотрошил ему живот, и только затем сунул косого в сумку. Её я прикрепил к верёвке, служившей мне поясом.

Сыскарь не соврал. Нас, и правда, выгнали в руины посёлка. Остатки домов снесли, чтобы в них не могли прятаться твари, и теперь на несколько километров от стены протянулся пустырь, заваленный строительным мусором.

Среди хлама я быстро смог найти осколок стекла. Им я отпорол от сумки с документами плотный тряпичный ремень. Потом распустил один его конец на нитки и сплёл их в крепкие шнуры, а ими привязал подходящий камень.

Этому трюку здешний я научился в тюрьме. Кистень сокрушительно эффективен, если, конечно, уметь им пользоваться, а попрактиковаться в этом пришлось порядком.

В пустошах я оказался около шести вечера, и у меня оставалось ещё несколько часов до заката. Я потратил время с пользой и теперь, кроме кистеня, у меня были наручи из голенищ, найденных по дороге старых сапог.

О судьбе остальных зеков, я знал мало. Двое остались возле стены. Один сидел и что-то бессмысленно лепетал, качаясь вперёд-назад, второй молча лежал, глядя куда-то. Как я не пытался растолкать их, у меня ничего не вышло.

Третий же держался на расстоянии. Почти сразу он подхватил с земли деревяшку, явно намереваясь использовать её как дубинку. Мы разошлись у реки, он двинулся вниз по течению к развалинам Дюн, так здесь звали Сестрорецк, а я переплыл на другой берег и пошагал в сторону Курносовки. Там я собирался выбраться к заливу и идти дальше по берегу.

Меня всего трясло. Воспоминания превратились во мне в лохмотья. Постоянно наплывали какие-то сцены, смысла которых я не понимал. Зато очень яркой оказалась жизнь в другом мире.

Как, однако, впечатляюще! Кажется, мне порядком настучали по голове, и я многое забыл. Мозг же, недовольный пустотой, заместил настоящую память выдуманными картинками.

Если не ошибаюсь, это называется конфабуляция. Вот ведь! Это слово я, кажется, сам же и выдумал…

Всё произошедшее казалось каким-то диким кошмаром, и единственная соломинка, за которую я цеплялся, чтобы не свалиться в безумие, была уверенность в том, что у меня есть работа. Именно эта убеждённость и гнала меня дальше. Благодаря ей, я теперь жил.

Местность по которой я шёл ни чем не отличалась от привычных мне лесов Карельского перешейка. Это был в основном сосновый лес, но иногда встречались ели осины, берёзы и совсем редко дубки. Почва большей частью была покрыта мхом, глушившим звуки.

Хрясь!

Мой самодельный кистень ударил по уродливой голове. Тварь заскулила и резко остановилась, а потом отскочила назад. Я немедленно принялся снова раскручивать своё оружие.

Волк, а может собака… Нет, скорее всё-таки волк. Он был тощий. Грязная шерсть на нём свалялась и свисала клоками, обнажая розоватые пятна лишая. Из пасти вырывался пар. Зубов у него порядком не хватало. Одно слово, изголодавшийся…

Так вот, он стал медленно обходить меня, пытаясь зайти с фланга. Я притворялся, что это ему удалось, повернув голову в другую сторону. Мне не хотелось рвать дистанцию самому.

Долго ждать не пришлось, и серый бросился, явно собираясь свалить меня на землю. Я был готов и резко повернувшись, впечатал ему головку кистеня прямо в рёбра. В тишине белой ночи послышался хруст ломающихся костей.

Сбитый с траектории волк полетел в сторону и мерзко заскулил, ударившись о поваленную сосну. Он попытался подняться, но поздно. Я стегнул по его уродливой голове. Раз, другой, третий. Волчара затих. Я снова и снова лупил его кистенём, пока до меня не дошло, что он подох.

Тяжело дыша, я стоял, глядя на тварь. Мне вообще повезло, что смог его вовремя заметить. По дороге я старался выбирать максимально открытые участки, без подлеска, чтобы противникам труднее было подобраться, и эта тактика себя оправдала.

Во мне стало подниматься чувство победы, наполняя всё моё существо восторгом. Я поднял лицо к небу и выкрикнул:

– РИКИ-ТИКИ-ТА!

Этому кличу я научился когда служил по контракту. Наш гранатомётчик – Киплинг любил сравнивать себя с мангустом. Глядя на горящую машину он поднимал свой РПГ вверх и орал «РИКИ-ТИКИ-ТАНК».

В этом его кличе было столько победного торжества, что им заражались все окружающие. Его убило ВОГом, сброшенным с дрона, а мы до самого дембеля так и продолжали поднимать автоматы к небу посреди взятого опорника, крича в едином порыве «РИКИ-ТИКИ-ТА».

Однако мне пора возвращаться к моей истории.

Пустошь звалась так потому, что здесь отсутствовал естественный магический фон, необходимый всем, кто дышал в этом мире. Животные без него болели и начинали искать лишь одного – восполнения волшебной силы, а достать её здесь можно было единственным способом – сожрать разумного. Именно этих тварей и звали изголодавшимися.

Подобное в пустошах случалось и с людьми. Когда их запас магической силы опустевал, они приходили в исступление и готовы были без любых сомнений и сожалений убить кого угодно, чтобы вновь заполнить его.

Изголодавшиеся чуяли людей и концентрировались близко к границам нормальных территорий, которые прикрывали так называемые купола. Что-то вроде плёнок, непреодолимых для тех, у кого совсем не осталось магии. Они не позволяли людям и зверям просто сбежать из пустошей, чтобы жить спокойно.

Я двигался, ориентируясь на остатки железнодорожной насыпи, она, как я помнил из своего мира, шла, то есть должна была идти, почти прямо, а, следовательно, это был кратчайший путь к последнему оплоту человечества перед великой пустошью.

Самым трудным было перебираться через речки. Они были неглубоки, но тёмная торфяная вода в них текла стремительно и к тому же была буквально ледяной.

Совсем в темноте я вышел к руинам Белоострова. Задерживаться здесь я не собирался. Пустошь поглотила посёлок относительно недавно. Здешний я до тюрьмы слышал, что не прошло и десяти лет. В городке ещё оставался какой-то магический фон, а значит, руины просто кишели изголодавшимися. Они, конечно, были поспокойнее, но всё же соваться туда я не решился.

Кроме того, даже издалека я легко мог разглядеть, что из домов вытащили буквально всё. Не оставили ни дверей, ни даже оконных рам, не говоря уже о стёклах. Между домами уже поднимались маленькие сосенки, делая руины ещё опаснее.

Посёлок этот оказался меньше того, что я помнил из моего мира. Да, да, моего личного мира. Я его придумал, а значит, я его полноправный хозяин… Не так уж и плохо быть сумасшедшим!

Я остановился в сотне метров от первых домов. Потом несколько вернулся в лес и стал обходить посёлок, отклонившись от железки в сторону залива.

Когда начало светать, я удалился от Белоострова ещё вёрст на пять – шесть. Лес в этот момент весь был пронизан красными лучами солнца. Почему-то некоторые думают, что это красиво. Мне же показалось, что вокруг всё: сосны, мох, камни и песчаные осыпи – залито кровью.

Я покрепче сжал кистень и двинулся вперёд. Изголодавшиеся, подобно всем страдающим нервными болезнями, спали днём, а выходили на охоту ночью. Потому я на секунду почувствовал облегчение.

Идти вдруг стало веселее. Я повернулся, чтобы глянуть на встающее солнце, и в красном сиянии увидел нёсшийся на меня тёмный силуэт. Тварь бежала абсолютно беззвучно, легко ступая по мягкому мху.

Я прыгнул в сторону и попытался достать её кистенём, но та с удивительной лёгкостью уклонилась и, чуть отступив, снова двинулась ко мне.

Теперь я смог рассмотреть её. Поджарое тело покрывали клочья рыжей шерсти. На одном ухе остался крупный пучок грязных волос. В солнечном свете пятна лишая неприятно поблёскивали. Это была рысь, размером побольше немецкой овчарки. Сейчас она ощерилась, демонстрируя жёлтые клыки.

Я раскрутил кистень и начал не спеша сокращать дистанцию, готовясь атаковать. Кошатина вдруг резко мотнулась в сторону и прыгнула. Лишь чудом я смог уклониться от неё. Попытался ударить, но она ловко отскочила. И снова бросилась на меня. Вновь и вновь я атаковал, но она была слишком быстрой.

Я медленно пятился, рисуя кистенём перед собой в воздухе восьмёрку. Рысь всё увереннее наступала. Так продолжалось довольно долго, и я стал ощутимо уставать. В один момент мы вышли к песчаной осыпи, довольно круто спускавшейся куда-то.

Здесь фланг у меня оказался закрыт, и я попытался перейти в атаку. Раскрутил свой кистень и с силой толкнул его в сторону рыси. Та стала отскакивать, но не успела.

Мне уже хотелось праздновать победу, когда камень выскочил из державших его шнуров и влетел рыси в бок. Та не удержалась и кубарем покатилась по осыпи. Я остался наверху с куском полотняного ремня в руках.

Всего секунду спустя грёбаная кошка оказалась на лапах и рванула вверх по склону. Мне ничего не оставалось, как спасаться бегством. Я припустил так быстро, как только могли нести меня ноги, стараясь держаться ближе к осыпи. В крайнем случае, я бы соскочил с неё, чтобы оторваться от преследования.

Рысь кинулась за мной. Ей, похоже, порядком досталось, и она разъярилась, почище моей благоверной при упоминании служебной командировки. Я еле держался на ногах, но желание жить вливало в меня силы. Мне, наверное, никогда ещё не доводилось бегать так быстро. Увы, это всё равно было недостаточно, рысь постепенно догоняла меня.

Я обливался потом, в боку кололо. В голову лезли воспоминания из выдуманной прошлой жизни. Мне бы сейчас ружье. Да хоть нож бы, но это слишком большая роскошь.

Осыпь уже кончилась, и мы сломя голову, неслись через редкий сосняк. Солнце поднялось над горизонтом не менее чем наполовину, и теперь стало намного светлее. Я лавировал, стараясь не запнуться о кочки.

Рысь, вообще-то, охотится из засады и долго бегать не может. Только ей про это, кажется, сказать забыли, и она неслась за мной словно долбаная лошадь.

Я уже совсем выдохся, когда впереди показался решётчатый забор. Часть секция накренилась, но другие остались на своих местах. Страх придал мне сил. Оказавшись перед оградой, я подпрыгнул, вцепился руками в верхнюю перекладину и, подтянувшись, перемахнул через неё.

Не дожидаясь, пока рысь переберётся через препятствие, я рванул дальше. Впереди маячило довольно крупное здание. Я побежал к нему, рассчитывая, забаррикадироваться где-нибудь и вновь обзавестись оружием.

Я оказался у самого дома, когда заметил, что рысь отстала. Не будь я так напуган, обязательно бы осмотрелся, но я вместо этого, как умалишённый, рванул в здание. Крупный кирпичный особняк в стиле классицизма стоял посреди обширного и абсолютно голого участка. Штукатурка во многих местах со стен отвалилась. Окна первого этажа закрывали толстые решётки.

Дверь, к моему удивлению, оказалась на своём месте. Она была хоть и деревянной, но весьма крепкой, и выбить её ударом плеча не удалось. Этому я очень обрадовался.

Я отошёл чуть в сторону. Возле крыльца дождевая вода размыла штукатурку, обнажив выщербленную кладку. В том состоянии мне, оказалось, легко взобраться по ней на балкон второго этажа. Дверь не с первого раза, но поддалась мне, и я вошёл в дом.