Читать книгу Невероятные истории космогатора Бубы - - Страница 4

Адмиралтейские Хронометры – роскошная игрушка клуба «Старых акул-космогаторов», сделанные в виде серебристой ракеты, – отбили восемь вечера по марсианскому времени. Из люка, как и положено, появилась птичка Мургунчу, чтобы прокуковать положенное количество раз. Она вытянула шею, распушила хвост и уже начала ритуальную «ку-ку», будто была не простой механической птичкой, а верховной жрицей часов.

Но в этот вечер всё шло не по плану: капитан Буба, чьё появление всегда совпадало с последним «ку», так и не пришёл в кают-компанию клуба.

А это уже было странно. На Фобосе, астероиде размером с крупный стадион, невозможно было заблудиться, задержаться или опоздать. Местные инопланетяне растерянно переглядывались: что могло случиться?

Раздражение в зале росло. Многие члены клуба не ложились спать, пока не услышат историю Бубы – она для них заменяла колыбельную. Философ Друшлак, всегда считавшийся воплощением выдержки, не выдержал первым и со злости начал колотить соседа по креслу. Сосед, будучи существом вспыльчивым и вооружённым, отреагировал мгновенно: достал бластер и разнёс Хронометр на блестящие осколки.

Мургунчу, чирикая пиратские ругательства (которые в клубе понимал только Динду – и тому было стыдно за знание подобных выражений), вылетела из дымящихся обломков и нырнула прямо в бокал пива, приготовленный для Акукарачо-второго. Тот, как истинное привидение, от испуга взмыл в потолок и исчез там, прорезав его телом без особых усилий.

В клубе мгновенно разразилась привычная фобосская неразбериха, которая у местных считалась тёплым, домашним хаосом, но со стороны выглядела началом галактической войны.

Столы на магнитных присосках дрожали и пытались ползти прочь от эпицентра бойни. Один робо-официант, сбившись с режима, то и дело пытался всем раздать салфетки «в знак примирения», но всякий раз попадал под случайные удары и жалобно пищал. Несколько постоянных членов клуба гонялись друг за другом вокруг бара, вспыхивая всеми цветами своих био-иллюминаций. В воздухе летали хвосты, ботинки, шляпы, искры и чьи-то фосфорные усики.

Спокойствие вернулось только тогда, когда дверь кают-компании тихо зашипела и на пороге появился капитан Буба.

Он был высоким, плотным, но удивительно лёгким – словно состоял наполовину из тумана далёких туманностей. Его седые усы, свёрнутые кверху, блестели микроскопическими крупинками звёздной пыли. Плащ, весь покрытый нашивками галактик и экспедиций, волочился за ним как хвост кометы. На поясе висели инструменты, которые никто из присутствующих так и не разобрал: то ли древние артефакты, то ли необычные версии обычных приборов.

Буба прошёл вперёд с таким спокойствием, будто вокруг не бушевала драка, а просто немного шумели кондиционеры. Он остановился посреди зала, оглядел замерших членов клуба и поднял бровь.

– Что случилось, друзья? Из-за чего весь этот космический табор?

Президент клуба, достопочтимый Милка-Хамр, выбрался из-под клубка тел, похожий на помятый чемодан с рогами. Его раковина была вмята с двух сторон, а глаза-антенны подозрительно дёргались.

– Из-за вашего опоздания, сударь! – возмутился он. – Мы ждём вас полчаса! Такое поведение недостойно старой акулы-космогатора!

Буба не спешил оправдываться. Он сел в своё почётное кресло, неторопливо набил трубку марсианским табаком, прикурил от ядерной зажигалки, и только после этого произнёс:

– А вы ведь правы, глубокоуважаемый Милка-Хамр. Я действительно не дорожу временем. Но перестал я им дорожить только после того, как прожил три миллиарда лет.

Тишина, которая последовала, не была ни гробовой, ни клубной. Она была космической – та, что обычно живёт между галактиками.

Инопланетяне застыли: многие слышали самые невероятные истории за долгие годы существования клуба, но такого – никто. Некоторые члены мгновенно решили, что у Бубы сдвиг по фазе. Дружелюбный Динду пытался вручить Бубе визитку хорошего психиатра. Робот-официант предложил успокаивающий чай. Сандрил с Юпитера постукивал себя по виску всеми доступными руками. Только Друшлак смотрел на друга с мучительной тревогой, думая: «А вдруг правда старость нажала лишнюю кнопку в мозгу?..»

Однако Буба лишь отмахнулся, выпустив облако дыма, которое приняло форму космической улитки и медленно растаяло.

– Вы не ослышались, друзья. Я действительно старше всех вас на три миллиарда лет.

– А доказательства? – процедил Милка-Хамр, шевеля усиками так, что они складывались в знак высшей подозрительности.

Буба улыбнулся уголком рта.

– Для начала я расскажу вам историю. А потом уж поговорим о доказательствах.

Он откинулся в кресле, устроился поудобнее и начал:

– Это случилось во время моего сорок второго космического полёта. Тогда я был самоуверенным штурманом и начинающим пилотом. До звания акулы-космогатора мне было далеко, но некоторые друзья уверяли, что я почти созрел. К тому времени я уже разгромил банду «харакиеров» – тех самых амёб, которые маскировались под бактерии, будто бы безобидные. Потом поймал живой неразумный астероид, что шнырял по оживлённым трассам и пробивал корабли.

Но самым страшным испытанием была планета бюрократов…

Буба прикрыл глаза, словно вновь проживал тот кошмар.

– Представьте себе мир, полностью сделанный из офисов. Ворота – гигантские вращающиеся печати. Спутники – огромные скрепки. Каждое существо носит на плечах папку толщиной в три километра. Чтобы сделать шаг вперёд, нужно заполнить форму. Чтобы дышать – заявление. Чтобы моргнуть – три экземпляра, один из которых обязательно пропадёт. Я провёл там восемнадцать суток в очереди, чтобы получить доступ к очереди, которая выдаёт номер на начало очереди.

Только блестящая афера с поддельной инструкцией по сортировке инструкций спасла меня. Пока бюрократы пытались понять, где у них пункт 12.4.1.а, я угнал гравитобюроколет и улетел.

– Это был ад. Но я справился.

Но всего этого, конечно, было мало. Для настоящего подвига требовалось испытать себя в ещё более суровых краях Вселенной. И я выбрал цель, достойную безумца: полёт к Чёрной Дыре…

– О-о-о-о! – в унисон простонали члены клуба «Старых акул-космогаторов». Такое потрясение они испытывали нечасто. Нос туда никто не совал, а кто совал – тот так и остался частью пейзажа. – И вы остались живы?

– Это было нелегко, – признался Буба, выпуская кольца дыма. По тому, как ровно они расходились, все поняли: капитан в хорошем настроении и намерен рассказать историю до конца. – Вы ведь знаете, что Чёрная Дыра – это нейтронная коллапсированная звезда, сжавшаяся до шарика размером всего в десять километров. Из-за чудовищной гравитации там искривляется пространство, и время ведёт себя как пьяный навигатор: куда повернёт – никто не знает. Законы физики там работают через раз, а иногда и вовсе уходят в отпуск. Настоящий кошмар для любого разумного существа.

По этой причине районы вокруг Чёрной Дыры строго запрещены к полётам. Космогаторы называют эти места Космическими Бермудскими Треугольниками – зонами таинственных, необъяснимых и смертельно опасных явлений. Оттуда во все стороны галактики, как круги по воде, расходятся мощные гравитационные вихри, порой приводящие к катастрофам чудовищного масштаба. Космическая история помнит легенды о гибели планеты Неоатлантикус и исчезновении звёздной системы Фаэнтомус – оба мира были смяты и перекручены этими самыми вихрями.

Именно в эту жуть я и направился. Там-то и случилось то загадочное явление, которое учёные позже назвали «Бубовской хронопетлёй».

Что же это такое? Проще всего сказать так: «хронопетля» – это местное искажение пространства-времени, которое вызывает дикие релятивистские эффекты. Фактически – своеобразная машина времени. Гравитационный вихрь мог швырнуть корабль как в далёкое будущее, где от цивилизаций не осталось даже пепла, так и в древнейшее прошлое – вплоть до самого Большого Взрыва.

Но самое главное – хронопетля пропитывала человека, словно вода губку, искажая его собственное восприятие времени. В биологическом смысле ты живёшь как обычно, а в физическом – замедляешься невероятно сильно. И тогда окружающий мир ускоряется, превращаясь в бешеное фантасмагорическое кино. За одну минуту ты видишь, как рождаются и гибнут звёзды, как вспыхивают и исчезают галактики, а цивилизации мелькают так быстро, будто у них нервный тик.

Но тогда я этого не знал. Пренебрегая инструкциями, плюя на все правила и уставы, я собрал свой «Альфа-Томагавк» и кратчайшим путём направился к Чёрной Дыре, расположенной в созвездии Цветастых Трусов – месте, названном так по причинам, о которых лучше не вспоминать.

Дежурные крейсеры и дредноуты, патрулировавшие район, были потрясены той наглостью, с которой я пролетел между ними. Они даже не успели ничего предпринять – да и не смогли бы. Я отправил в их сторону несколько торпед, начинённых клеем-резинкой. Хитрый состав сработал мгновенно: боевые корабли стянуло друг к другу так плотно, что их экипажи могли пожимать друг другу руки через иллюминаторы.

Передав парочку пламенных посланий в адрес капитанов этих несчастных судов и получив в ответ феерическую ругань, я хихикнул и исчез с их радаров.

Но Чёрная Дыра, разумеется, не была в восторге от моего непрошеного визита. На расстоянии четырёх астрономических единиц от неё приборы «Альфа-Томагавка» внезапно зафиксировали чудовищный сгусток гравитационной энергии, мчащийся прямо на мой корабль. Он походил на огромный чёрный кокон, внутри которого кипели искорёженные, переплетающиеся нити пространства, будто само время пыталось вырваться наружу. Все датчики замигали красным, а гравитационный локатор завыл так, словно увидел собственные похороны.

Вначале меня это нисколько не испугало. А напрасно.

Я не был готов к первой атаке Чёрной Дыры и за это поплатился. Волна считалась по космическим меркам «мягкой» – всего лишь сорок баллов. Но даже такая «несерьёзность» потрясла корабль так, что у меня в теле поменялись местами несколько органов, а один ребро вежливо постучало в лёгкое, спрашивая дорогу назад. Приборы, закреплённые по всем правилам, развернулись к носу корабля тыльной стороной, а навигационный экран встал как-то боком и показывал одновременно и карту сектора, и рецепт марсианских блинов.

– О-го-го! Пора сматывать удочки! – выдохнул я, наконец осознав масштаб собственной глупости.

Я врубил маршевые двигатели на полную мощь. Но стоило мне увидеть приближающуюся следующую волну – уже баллов этак в сто, – как я, не раздумывая, активировал фотонные ускорители. Ход корабль взял бешеный; корпус скрипел, жаловался, но покорно нёс меня прочь от смертельно опасного района.

«Подарочек» от Чёрной Дыры догнал меня спустя три минуты. В этот момент я недосчитался пяти зубов – их, по всей видимости, унесло ударной волной в сторону созвездия Овечьей Бороды. А ещё я лишился штурвала управления: я со всего маху впечатался лбом в приборную панель, и штурвал, не выдержав моего энтузиазма, вылетел из крепления и улетел в кают-компанию.

Но Чёрная Дыра не собиралась отпускать меня так просто. Волны накатывали одна за другой. Первая полностью накрыла «Альфа-Томагавк». Корабль засветился ярче Солнца, словно его окунули в звездный бульон.

Вторая сделала его… невидимым. Со стороны казалось, будто я сам, без корабля и без скафандра, лечу по космосу в расслабленной позе. Мне даже показалось, что дежурный дредноут попытался помахать мне рукой.

Третья волна ударила прямо в середину корабля. Металл «Альфа-Томагавка» превратился в желеобразную субстанцию, мягкую как пластилин: казалось, стоит ткнуть пальцем – и он оставит на борту вмятину, похожую на печать курьера.

К счастью, я уже вырывался из зоны опасности. Последняя волна была слабее, но именно она оказалась роковой. Она вернула кораблю твёрдость, форму, цвет, но вместе с тем ухитрилась швырнуть меня в прошлое… на три миллиарда лет.

Так впервые проявилась «Бубовская хронопетля».

Поначалу я об этом, естественно, не знал. Я лишь удивился, выйдя из Космических Бермуд и обнаружив, что радиомаяки, которыми была усеяна каждая мало-мальски цивилизованная система, никак не откликаются. Ноль. Тишина. Даже базовых сигналов вроде «Будьте вежливы – не взрывайте сектор» не было. Пришлось вручную программировать курс домой, руководствуясь собственной памятью и не лучшим в Галактике чувством направления.

Через три дня «Альфа-Томагавк» доставил меня к Земле.

Но зрелище, открывшееся передо мной, заставило меня одновременно и онеметь, и заикнуться, и попытаться перезагрузить глаза. Вместо привычной голубой красавицы передо мной вращался раскалённый огненный шар – огромный кипящий комок лавы и испарений, окружённый плотным облаком ядовитых газов. Атмосфера переливалась жёлто-оранжевыми полосами, а поверхность выглядела как кипящая сковорода, на которой кто-то жарил континенты.

– Кажется, я что-то напутал, – пробормотал я.

Однако расчёты подтвердили: координаты верные. Это была Земля… просто очень молодая. Земля только-только после своего рождения. Если вы думаете, будто это был какой-то прекрасный золотой век планеты, то вынужден разочаровать.

Это был дикий, совершенно первобытный ад. Кислорода в атмосфере мои приборы не обнаружили вовсе – лишь аммиак, метан, углерод, и ещё дюжина газов, к которым лучше подносить спички только в присутствии страхового агента. А моря и океаны… Ха! Там не было воды. Там бурлил густой химический бульон, напоминающий суп, который ни один желудок во Вселенной не рискнул бы переварить без предварительного составления завещания. В нём плавали сгустки неизвестных соединений, а поверхность вздувалась пузырями, похожими на мордахи недовольных существ.

Вулканы рвали земную кору на части так, как не смог бы даже мифический Гефест в самый дурной из своих дней. Каждый взрыв был в тысячи раз мощнее атомной бомбы, и эти разрывы с оглушительным грохотом перекраивали поверхность заново. Континенты же передвигались с такой скоростью, будто участвовали в межпланетных гонках. Особенно усердствовали Африка и Европа – они рассекали по поверхности, сталкиваясь, расходясь, подпрыгивая, как дети на батуте. На это было страшно смотреть без бутылки успокоительного.

А жара? Мой термометр лопнул, не выдержав стодвадцатикратного перегрева. А давление? Барометр судорожно пытался что-то показать, но его попросту раздавило в тонкую металлическую лепёшку, которую можно было использовать как декоративную подставку под чай.

И всё это происходило в условиях яростного внешнего космического излучения – настолько мощного, что мой дозиметр буквально взбесился. Экран мигал, как светомузыка в придорожном баре, стрелка крутилась, словно пыталась сорваться и убежать, а сам прибор издавал такие вопли, что у меня возникло ощущение: он умоляет выключить его и дать ему умереть с достоинством.

А магнитные бури… Магнитописец, бедняга, выделывал такие финты на бумаге, что казалось, будто внутри него поселился профессиональный рок-гитарист. Лента выпрыгивала из устройства, петлялась, изгибалась, стонала – и в итоге на бумаге появлялось что-то вроде хаотичной партитуры «Космического рок-н-ролла №666».

И разве здесь мог расположиться Эдем? Думаю, рая никогда не было на Земле. А для меня вообще наступили адовы часы: осознав истину, я понял, что нахожусь в положении хуже безнадёжного. Что делать? Как быть?

В эти страшные и роковые минуты я послал в адрес Чёрной Дыры всю коллекцию проклятий, какую только смогли придумать человечество и инопланетные цивилизации. Я вспомнил матерщину марсианских горняков, трёхэтажные ругательства с Сириуса, поэтические оскорбления туманности Ориона, проклятья кентавриан, которые звучат так грязно, что их нельзя произносить при работающем диктофоне, и пару выражений от андромедских торговцев, которые вообще считаются оружием массового психологического поражения. Думаю, после такой словесной бомбардировки коллапсированная звезда должна была сжаться ещё вдвое – от стыда, если у неё есть хоть какое-то подобие совести.

Но винить, конечно, приходилось только себя: сам полез в Космические Бермуды.

Правда, я тогда ещё ничего не знал о второй части эффекта «Бубовской хронопетли». А именно она и позволила мне… прожить три миллиарда лет, даже не заметив этого. Позже я понял, что мой корабль летел от Чёрной Дыры до Солнечной системы двенадцать миллиардов лет. А я всё это время сидел, грыз печенье и жаловался на плохой сигнал связи.

Для начала я решил приземлиться – не болтаться же в космосе подобно консервной банке. «На поверхности разберусь», – решил я и нажал на все рычаги подряд.

«Альфа-Томагавк», фыркнув двигателями, как капризная лошадь, начал спускаться. Корабль дрожал, словно живая туша, огненные шлейфы срывались с сопел, прорезая плотную туманность испарений. Внешние прожекторы то вспыхивали, то гасли, будто подмигивая молоденькой планете. Воздух вокруг вспенился от тепла, а корпус поскрипывал, как старый деревянный корабль, входящий в шторм.

На моих глазах земной ландшафт начал меняться. Я видел, как абсолютная пустыня становилась морем, море – лавовой равниной, та – снова морем; континенты рождались, сталкивались, исчезали. Оказывается, моя посадка заняла… один миллиард лет. По моим часам прошло только два часа.

А едва телескопические шасси коснулись раскалённого грунта, как на Земле началась первая геологическая эра – архейская. Она продолжалась девятьсот миллионов лет, а мои хронометры отстукали всего полтора часа. Теперь я начинал понимать все «прелести» феномена хронопетли.

Датчики, установленные на внешней обшивке, передавали полный анализ атмосферы. И вот уже в химическом кошмаре появился кислород – немного, но достаточно, чтобы понять: сине-зелёные водоросли и аэробные бактерии трудились как проклятые.

Эта новость меня обрадовала. Я как раз собирался выйти наружу без скафандра, который весил около ста килограммов и был столь же удобен, как бетонный мешок с ручками.

Я открыл люк и вышел на поверхность. Отошёл от корабля метров на сто и огляделся. «Альфа-Томагавк» стоял среди песков, накренившись как Пизанская башня, будто решил поучаствовать в архитектурных состязаниях. Вокруг же происходило нечто невероятное: геологические циклы не просто сменялись – они мелькали в бешеном темпе. Земля вокруг корабля то закапывала его в песок по самую обшивку, то вдруг покрывалась водой, так что «Альфа-Томагавк» выглядел одиноко торчащим маяком. То корабль оказывался в сухой пустыне, то в мелководье, то в каком-то первичном супе. Горы поднимались и оседали, континенты вздувались и исчезали, береговая линия менялась так быстро, что её можно было бы вставить в мультфильм для начинающих геологов – с грифом «12+» из-за чрезмерной реалистичности. Всё происходящее напоминало безумный ускоренный фильм, сделанный каким-то гиперактивным карикатуристом.

Но самые крупные изменения я заметил в биосфере. Фактически мне повезло так, как, пожалуй, никому в истории: я стал свидетелем трёх величайших скачков в эволюции органического мира. Представьте – прямо перед моими глазами возникли многоклеточность, фотосинтез и половой процесс.

Многоклеточность сперва проявилась как робкое объединение клеток в крохотные комки, но буквально за несколько минут (по моим часам) эти комки начали стремительно усложняться, словно кто-то переключил эволюцию на режим «турбо». Фотосинтез возник, как вспышка изумрудного света: воды засияли зелёным свечением, а первичные растения пили солнечную энергию так жадно, будто не видели её миллиарды лет.

А уж появление полового процесса выглядело вообще как грандиозный биологический скандал: клетки, сливаясь, обменивались материалом так страстно, что вся микросреда напоминала танцпол, где каждый танцует с каждым. Учёные Земли отдали бы полжизни лишь за то, чтобы увидеть любое из этих событий – а я лицезрел все три!

В этот момент мне пришла в голову мысль: надо всё это снять на видеоплёнку. Воображение живо нарисовало академиков, которые, увидев такое, от радости разрывают на себе трусы и визжат, как дети на фейерверке.

Но время неумолимо раскручивало свою спираль. Протерозойская эра пронеслась передо мной, как бешеный смерч, не оставив ни одного чёткого кадра. Всё мелькало так быстро, что мозг едва успевал осмысливать происходящее. Если бы меня спросили о подробностях, то максимум, что я смог бы воспроизвести, – невнятное обеспокоенное хрюканье.

Я бы сказал: «Вижу что-то… хр-р-р… зелёное… фр-р-р… двигается… бульк!» – и всё.

Правда, кое-что я всё же заметил в этом кинематографическом безумии. А именно – как синие водоросли вдруг перекрасились в тёмно-зелёный цвет. На моих глазах вся толща воды превратилась в густую зелёную пелену. Их было столько, что казалось, будто вокруг раскинулось гигантское доисторическое Саргассово море.

Едва я полез в воду – чисто из научного интереса, – как водоросли тут же ожили, словно настоящие хищники: они обвились вокруг моих ног, затянулись, как стальные тросы, и попытались утянуть на глубину.

Братва, я вам честно скажу: о плотоядных растениях древности я никогда не слышал, да и в учебниках по палеонтологии об этом ни слова. Такой наглости от флоры я никак не ожидал. Пока я корячился и ругался, словно пьяный боцман, мне пришлось ножом срезать эти зелёные путы и отказаться от идеи освежиться в древнем море.

И это были только цветочки. Следом появились настоящие сюрпризы. Пшик-пшик! – и прямо из-под песка полезли первые иглокожие и членистоногие. Существа, которые могли вызвать приступ омерзения даже у специалиста по отвратительным тварям. Они выглядели так, будто кто-то взял самые неудачные эскизы для фильма ужасов и решил их оживить.

У этих созданий были хитиновые панцири, маленькие мерзкие ножки, щупальца, острые иглы, какие-то пузыри вместо глаз – и всё это шевелилось, щёлкало, скрипело и пыталось кем-то пообедать.

Они кишели под ногами, облепляли ботинки, а затем вообще полезли мне в штаны! При каждом укусе я подпрыгивал так резко, что мои движения напоминали дикую джигу, исполняемую аборигеном в приступе религиозного экстаза.

Вот такие твари были бы отличным подарком бюрократу Свинкусу из Департамента космических полётов – тому самому, который отказывал мне в маршрутных документах, ожидая взятки. Представляю, как его толстая чиновничья задница начинает бешено вздрагивать, когда на неё набрасывается десяток таких зубастых гадин. После такого «подарочка» он решал бы любые вопросы со скоростью сверхсветового прыжка.

Но сейчас плохо было мне. Спасение пришло неожиданно: в одном из карманов комбинезона я нащупал дихлофос. Когда я, крича как абориген и хлопая себя по бёдрам, вытянул баллон, всё вокруг уже представляло собой фантасмагорическую сцену: я плясал, как вуду-жрец, а по мне ползали существа, которые в будущих учебниках назовут важным этапом эволюции.

Я встряхнул баллон – и начал поливать себя и пространство вокруг едкой струёй. Твари посыпались на песок градом. В этот момент – как раз совпало – наступила палеозойская эра, и упавшие хордовые, иглокожие и членистоногие мгновенно превратились в трилобитов.

Глядя, как они дружно уползают в море, я понял, что только что стал свидетелем рождения целой эпохи. Трилобиты, конечно, представляли огромный интерес для науки. Но я не мог понять, почему только их так любят. Ведь вокруг меня бегало, прыгало, верещало, шипело и плевалось множество других созданий, о которых биология даже не подозревала. Эти биологические монстрики выглядели так, будто сама эволюция находилась в состоянии творческого безумия и рисовала новые формы жизни прямо на ходу.

И тут мне пришла идея всё это ещё доставить учёным в натуре. Видеосъёмка – это одно, а настоящий организм – другое дело! За это можно от Академии наук, кроме полагающейся премии, ещё и почётное звание первооткрывателя получить. Смотришь, а там моё имя в энциклопедиях засветится. Поэтому я решил поймать этих тварей и сохранить при низкой температуре в термокамере. «Решено – сделано» – таков мой лозунг, и я приступил к осуществлению своих замыслов.

Для этого я сбегал на корабль, который к этому моменту вновь показался из слоя песка, как коралловый остров после отлива – сначала лишь блеснул верхушкой антенны, потом из-под стремительно исчезающих наносов проступил весь корпус, скрипя панелями, будто просыпающийся кит, выбравшийся на воздух после тысячелетнего погружения. На складе имелось много инвентаря, пригодного для охоты, начиная от элементарного сачка и кончая электронными ловушками. Я же остановил свой выбор на пневмопистолете, который стрелял тонкой сеткой и мгновенно замораживал жертву.

Когда я вышел из «Альфа-Томагавка», солнце уже стояло в зените – огромный бело-голубой диск, сияющий так ярко, что казалось, ещё секунда – и он прожжёт в небе дыру. Тени лежали коротко и резко, словно их ножом отрезали, а воздух дрожал от жары и прокручивающегося времени. Охота началась. Зарядив пистолет, я, не прицеливаясь, выстрелил в море. Клубок сети, на лету раскрываясь, исчез в синеве. В воде плавало столько трилобитов, что я был полностью уверен в удачной ловле. Но удостовериться в этом не успел, так как что-то мерзкое и влажное (это я почувствовал даже сквозь комбинезон) схватило меня за ногу. Рывок неизвестного был не только неожиданным, но и сильным, как у борца сумо. Я совершил красивый полёт носом к земле, при этом обронив пневмопистолет. Честно говоря, мешок с картошкой и то лучше упал бы – меня перевернуло в воздухе так, что на миг мир стал смесью песка, неба и бегущих геологических эпох, а приземление вышло таким звонким, что, кажется, даже камни сочувственно вздохнули.

От удара об землю у меня искры посыпались из глаз так, что чуть не расплавили песок. Но кто бы там ни был, он не мог рассчитывать на лёгкую победу, так как Буба всегда отличался умением постоять за себя. Вы, ребята, знаете, что я никогда не отказывался от участия в любой потасовке, особенно если нужно какому-нибудь пирату дать по ушам или скрутить ему нос в морской узел.

Вот и сейчас я резко вскочил и вскинул бластер. Мои глаза стали искать противника, а пальцы приготовились нажать на гашетку. Ядерная пуля, братцы, – это сила, ничто не устоит против неё.

Но едва я узрел противника, то чуть не расхохотался. Ведь это были безобидные создания – псилофиты (если я не ошибаюсь), первые растения, вышедшие на сушу – крохотные кустики-ниточки, тонкие, как жилки на старой карте, колыхающиеся в ускоренном времени, будто кто-то перематывает их рост на бешеной скорости: вот они прорастают, вот тянутся вверх, вот осыпаются спорами, вот размазываются в пыль, и всё это – за секунды. По их появлению мне стало ясно, что наступил силурийский период.

Хмыкнув, я сунул бластер обратно в кобуру, а пневмопистолет поднял с земли. Бог с этими трилобитами, решил я, порадую учёных псилофитами. В моём воображении почему-то возникла довольная морда инопланетянина-поросунка Хряки (который известен всей галактике как специалист по земной палеонтологии), когда он получит настоящих псилофитов. Ведь об этих растениях известно только благодаря отпечаткам на известняках, но их самих обнаружить не удалось, несмотря на то, что Хряка, будучи червяком, прополз пол-Земли.

Но это видение быстро исчезло, едва я увидел, как псилофиты завяли и растворились как дым на ветру – они будто рассыпались на светящиеся пылинки, которые увлекал стремительный поток времени, таща их прочь, как песок в урагане. На месте ещё секунду назад живых ростков остались только круги, дрожащие на раскалённой почве.

– Нет! – крикнул я и прыгнул на землю в надежде схватить хотя бы последний экземпляр. Ведь Хряка никогда не простит мне такой неудачи (если, конечно, я сам ему об этом не расскажу). Только по планете уже вовсю шагал девонский период, при котором, как известно, псилофиты исчезли.

– Вот невезуха, – с горечью подумал я. Но, немного поразмыслив, пришёл к выводу: а чего расстраиваться? Ведь на псилофитах не остановилась жизнь на Земле. Вокруг существ значительно больше, чем можно представить.

Тут впереди меня раздался всплеск, и мощная рыбина выскочила из воды, пролетела несколько метров и исчезла в синеве – тёмно-бронзовая туша с лопастными плавниками блеснула под солнцем, раздув жабры, словно паровые меха, и, описав тяжёлую дугу, рухнула обратно с таким плеском, что на секунду заглушила даже ревущие эпохи. Ого! Я сразу узнал кистепёрную рыбу – одно из древних существ, доживших аж до кайнозоя. И, честно признаться, при виде её у меня заурчал желудок, словно мотор. Моя пищеварительная система намекала: мол, Буба, ты не запускал для переработки ничего съестного аж с Чёрной Дыры.

– А почему бы мне не поймать рыбку? – решил я. Охотник я отличный, и поэтому для меня выудить какую-то рыбину, пусть даже древнюю, не составляло проблем. Особенно когда вместо удочки – пневмопистолет.

Я включил лазерный прицел, настроил на поиск объекта и поднял оружие. Как только кистеперка вновь появилась в поле зрения, я прицелился… но нажать на спусковой крючок не успел. Возле меня в одно мгновение вырос шершавый папоротник, который, зацепив меня веткой за воротник, поднял на высоту двадцатиэтажного дома – ветка выстрелила вверх стремительной пружиной, как гигантская зелёная катапульта; ствол под ногами вытягивался, бурлил, нарастал кольцами, словно его подкачивали насосом времени, а листья размером с парус хлопали по ветру, подгоняя меня всё выше и выше. У меня аж дыхание перехватило, когда земля ушла из-под ног и вскоре оказалась далеко внизу. Боже мой, что за идиотские шуточки? Как я спущусь? Ведь парашют я не прихватил…

Так и висел я минут пять, раскачиваясь на ветру подобно воздушному змею. В это время подо мной протекал каменноугольный период, который дал крупный эволюционный подъём в развитии наземной растительности. Ну, уж больно мощным был этот подъём, если меня закинуло на такую высоту.

– И долго мне висеть так?! – вскричал я, когда моё терпение лопнуло. Не сдерживая чувств, я пнул по стволу, и в ту же секунду каменноугольный период закончился, и папоротник вымер. Точнее, он рассыпался в прах, а я, потеряв опору, по закону тяготения последовал вниз. У моего тела плохая аэродинамика, поскольку природа не наделила человека крыльями и оперением, и поэтому моё планирование к земле не иначе как падением назвать нельзя.

Благо, песок оказался влажным, и серьёзных ушибов я не получил. Правда, носом я пропахал три метра и отдавил хвост какому-то крупному насекомому, которое, взвизгнув, исчезло в кустах – оно напоминало таракана на мотоцикле: длинные блестящие надкрылья, испуганные фасеточные глаза, вибрирящие усы, оставляющие за собой пыльный след, будто от мётелки для уборки.

– Фу ты, – сердито сказал я, поднимаясь. Кистеперая рыба ещё дразнила меня хвостом, мол, какой ты недотёпа, не можешь даже элементарную рыбку поймать. Это задело мою гордость.

– Ну уж нет, – разозлился я. – Всё равно тебя я съем!

И дело было не столько в принципе, сколько в усиливающемся бурчании желудка – он ворчал так, будто внутри поселился маленький циклоп, стучащий по кастрюлям и требующий жертвоприношений.

Пневмопистолет, который я обронил во время неожиданного «нападения» папоротника, за несколько десятков миллионов лет нахождения в песке немного проржавел, однако его механизмы ещё могли работать. Я только перезарядил батарейки и выстрелил в море, едва кистеперка вновь показалась из воды.

Сетка последовала вслед за ней и уже под водой стала дёргаться. Видимо, она успела зацепить эту наглую рыбёшку. Катушка со стальной леской закрутилась в обратную сторону, вытягивая жертву на берег. Но рыбка боролась отчаянно, прилагая все силы, чтобы вырваться на свободу. Иногда меня аж тянуло в море, но я продолжал удерживать пневмопистолет.

Едва сетка выволокла рыбу на берег, я кинулся к ней.

– Хрм! – из ячейки появилась странная морда. Это была явно не кистеперая рыба. Но что это? Я осторожно подполз и пригляделся.

Ух ты! Да ведь это стегоцефал – полурыба, полуземноводное, полупресмыкающееся – туловище широкое, плоское, как литой бронзовый щит, глаза – выпуклые, будто стеклянные шарики, готовые вывалиться; кожа вся в костяных бугорках, словно кто-то налепил на неё кнопку за кнопкой; пасть вытянутая, тяжёлая, с зубами, похожими на мелкие гвозди. Её изображение мне приходилось видеть на картинках школьного учебника биологии. Хотя на вид стегоцефал был далёк от совершенства и мог вызвать чувство омерзения у салонных дам, но мне приходилось есть в экстремальных ситуациях и не такую гадость. «Голод – не тётка, червячка всё равно заморю», – философски решил я, доставая из ножен кинжал.

Но разделать животное мне не дали насекомые, которые в этот период стали размножаться с огромной скоростью – они высыпали из кустов тучей, как живой песчаный смерч: длинноусые, крылатые, бронированные, размером с кулак и больше, они шумели, пищали, скрипели, накладывались друг на друга слоями, превращаясь в подвижную ораву, которая за секунды покрыла стегоцефала плотным шевелящимся ковром. Они за одно мгновение сожрали моего стегоцефала, оставив мне на память только скелет. Да и он развалился, едва я, ошеломлённый происшедшим, подошёл поближе.

Эта ситуация начала меня раздражать. Ведь мои пищевые запасы находились на корабле, а сам «Альфа-Томагавк» уже как сорок миллионов лет находился под толстым слоем песка. Разгребать его мне пришлось бы в два раза дольше.

Поэтому единственный способ утолить голод – поймать местную дичь. Тут я вспомнил, что эпоха трилобитов ещё не закончилась, и поэтому можно наловить этих штучек. К тому же я помнил один экзотический рецепт, где можно использовать в качестве основного компонента трилобитов.

Рецепт этот был прост как пинок по хвосту: главное – раздробить панцири до состояния хрустящей стружки, затем обжарить их в собственном выделяемом жиру (трилобиты, оказывается, довольно маслянистые ребята), добавить горсть местных водорослей и слегка подкоптить всё это на вулканическом газе. На вкус напоминало смесь чипсов, варёных ракушек и чего-то подозрительно химического, но по сравнению с голодом – просто деликатес.

Пока мой «котелок» обдумывал эту идею, время неумолимо шло. Но я не успел претворить её в жизнь, так как наступил девонский период, и тотчас, словно по взмаху волшебной палочки, все трилобиты на Земле исчезли.

Ничего сказать по этому поводу я не успел, так как из-за голосеменных растений раздалось грозное рычание. Судя по интонации, это был какой-то хищник. И точно – через секунду из листвы вылезла морда зверозубого ящера иностранцевия.

У него была голова размером с чемодан, усеянная острыми зубами, будто кто-то вбил в десны россыпь штыков; маленькие глаза сверкали хищным интеллектом; кожа серо-бурая, грубая, словно обтянутая наждачной бумагой; а ноздри так шевелились, что казалось – он вот-вот втянет меня внутрь как лапшу.

Его нос шмыгал так комично, что я расхохотался. Это, видимо, обидело представителя будущих динозавров, и он решил разделаться со мной. Рявкнув что-то оскорбительное, ящер иностранцевия прыгнул на песок. Он жаждал боя и мести за обиду.

Я пожал плечами. Чёрт с тобой, хочешь драться – так получай ядерную пулю меж глаз. Я откинул пневмопистолет и достал из кобуры бластер. Затем неторопливо поднял ствол и нажал на гашетку.

Оружие сухо щёлкнуло. Я с удивлением посмотрел на обойму и вдруг обнаружил, что патронов нет. Ах да… я вспомнил, как недавно, будучи в хорошем настроении, решил пересчитать арсенал. Пересчитать – пересчитал, а зарядить обратно забыл. Теперь мой бластер был похож на муляж: блестящий, солидный, а внутри пуст – хоть записки храни.

Ситуация резко менялась, причём не в мою пользу. Решение, которое пришло мне в этот момент, оказалось единственно верным – я прямо с места переключил свои ноги на третью космическую скорость и дал дёру.

Я так стартанул, что воздух свистнул у ушей, песок взвился позади серым факелом, а ноги сами собой превратились в два неразличимых размазанных следа, словно я нарисован на ускоренной перемотке. И вовремя, так как ящер дышал уже прямо над ухом.

От такого ускорения у меня задымилась подошва ботинок. Но и чудовище не хотело отпускать меня без хорошей трёпки. За двадцать минут мы проскакали триасовый, юрский и меловой период – это время мезозойской эры, в которой расцветали динозавры.

Преследовавший меня ящер иностранцевия прямо на ходу превращался то в стегозавра, то в тиранозавра, то в диплодока.

Стегозавр, догоняя меня, задевал боковыми пластинами кусты, и те разлетались как бумажные; тиранозавр мчался, топча всё подряд, и каждый его шаг отдавался землетрясением; а вот диплодок, хоть и был размером с несколько вагонов, шёл удивительно резво – длинная шея раскачивалась как гигантский кран, периодически пытаясь ухватить меня за воротник.

В конце двадцатой минуты за мной гнался уже птеродактиль. Крылья, как кожаные паруса, хлопали над головой, создавая вихри пыли; вытянутая морда тянулась вперёд, открыв пасть, полную иглообразных зубов; его тень скользила по земле, как тень боевого дирижабля.

– Эй ты, уродливый дельтаплан, попробуй, догони! – крикнул я ему, чем вызвал новую вспышку ярости у преследователя. Но схватить меня он не успел, так как мы со всего хода врезались в кайнозойскую эру, и птеродактиль мгновенно вымер.

– То-то, – нравоучительно произнёс я, обращаясь к скелету ящера. – Человек – царь природы, и нечего прыгать на него, то есть на меня!

Что ни говори, а беготня по эпохам несколько утомила меня. Требовался небольшой отдых. Я прилёг на траву и блаженно растянулся. Мышцы приятно заныли, едва я расслабился. Конечно, космонавты должны быть готовы ко всем неожиданностям и передрягам, но это не значит, что я обязан бегать как сумасшедший от не менее сумасшедших динозавров!

Очень хотелось есть. Вздохнув, я стал шарить по своим бесчисленным карманам комбинезона, в надежде выискать что-нибудь для своего желудка. Логика проста: там, где был обнаружен дихлофос, можно по теории вероятностей найти и продукты питания. Логика не подвела – я действительно наткнулся на тюбик с жевательной пастой «Кузен анкл Бумса».

Это был продукт, от которого у любого диетолога случился бы инфаркт: густая оранжевая масса, пахнущая одновременно плавленым сыром, томатным соусом и странной сладковатой химией; по консистенции – как вязкое моторное масло; по послевкусию – как будто жуёшь пикантную изоляционную ленту. Но, черт побери, она была съедобной.

– О-о-о! – радостно вскричал я, вспомнив, что эту тубу мне сунула внучка «на всякий случай». Как же я был ей благодарен! Хотя… надо будет посоветовать ей в следующий раз не забыть положить в скафандр нормальный набор: шоколадку, сосиски, фанту, лепёшку, баночку чёрной икры и вообще хотя бы половину содержимого домашнего холодильника.

Не обольщайтесь – утолить голод мне так и не удалось. Желудок не получил даже молекулы пасты, а мои приключения не подумали прекращаться. Стоило мне лишь достать тюбик, как рядом промелькнула полосатая молния – хвостатый лемур.

Лемур выглядел так, словно его собрали из деталей разных животных: гибкое туловище, длиннющий хвост с кольцами, хваткие лапы и глаза – круглые, янтарные, светящиеся любопытством. Передвигался он, будто гравитация действовала на всех, кроме него: скачок, кульбит, прыжок – и нет зверька.

Он подхватил пасту прямо с моей ладони, даже не замедлив бега. Когда я осознал, что держу уже не тюбик, а воздух, во мне проснулся справедливый гнев ограбленного голодного космогатора.

– Эй, стой! – заорал я и рванул за ним. Предок человека вёл себя крайне недостойно моего предка, и это следовало исправить.

Но поймать его было непросто. На бегу лемур вытянулся, морда удлинилась, хвост укоротился – и через секунду перед мной бежал уже парапитек. Нечто между обезьянкой и карманным недоразумением эволюции: ростом с добрую кошку, с подвижными пальцами, длинными ступнями и выражением лица «схаваю всё, что блестит и не убежит».

Парапитек, радостно крича на древнем языке «йи-ки-ки-ки!», взлетел на дерево. Там, ухватившись за ветку ногами, как циркач, показал мне язык и стал раскачиваться, заливаясь смехом. Но Природа – хирург без лицензии – в этот момент решила провести срочную операцию. Парапитек дернулся, и на его месте появилось сразу три существа: гиббон и орангутанг умчались в зелёную чащу, а третий – дриопитек – остался.

Вот уж братец… Плечистый, с длинными руками, волосатый, как коврик у входа в пещеру. Лицо – почти человеческое, но с хитринкой и дуростью одновременно. Он тихонько хрюкнул, затем взял мой тюбик, взглянул на меня с выражением «смотри и завидуй» – и проглотил пасту вместе с упаковкой. Целиком.

Да, мозг у него был прост до потешности: защитная плёнка, тюбик, содержимое – всё в один приём. Никакой рефлексии, никакого анализа угроз желудку. Древние приматы не отличались утончённой диетологией.

А вот мой мозг как раз отличался. И он быстро довёл мысль: жрать мне нечего. Я взвыл. Меня так перекорёжило злостью, что я чуть не сгрыз ствол дерева, на котором сидел дриопитек.

Надо было действовать. Бластера у меня не было – разрядил его, дурак. Пневмопистолет потерялся в песках. Оставалась палка.

Я сжал импровизированное оружие, метнул его, как копьё, и попал точно в цель… но назад рухнул уже австралопитек. Тот заверещал, схватил ветку, прыгнул вниз… и пока летел, успел эволюционировать в питекантропа.

Питекантроп, широкоплечий, косматый, с мощной нижней челюстью, встретил меня крайне «ласково» – как встретил бы каменный мужик любое раздражение. Он схватил свою «дубину», огрел меня по голове, и на глаза тотчас выпорхнули ангельские птицы, приветствуя меня небесной мелодией. Комары присоединились басом. А где-то на фоне заиграл марсианский рок из самых подозрительных баров Красной планеты.

Сознание унеслось гулять по Галактике, но я всё-таки смог вернуть его обратно в череп.

Открыв глаза, я увидел группу синантропов, которые оживлённо возились рядом. Они доедали питекантропа – того самого, что со всей душевной теплотой приложил меня дубиной.

– Спасители вы мои! – радостно вскричал я и попытался обнять своих избавителей. Но те мои эмоции не распознали. С диким визгом они набросились на меня, повалили на землю, связали лианами и, решив, что я – долгожданное блюдо, водрузили на шест, как добычу.

Беспокойство стало расползаться по спине, как холодная змея. Особенно когда они по дороге начали собирать коренья, травы и всякие ароматные приправы – причём бросали на меня такие взгляды, будто подбирали гарнир.

Когда мы приблизились к первобытному селению, оттуда выскочили юные синантропы. Они окружили меня, ощупывали руки, ноги, плечи, рассматривая мышцы и жирок, и горячо обсуждали, какие части «этого странного зверя» будут особенно вкусными. Судя по выразительной жестикуляции, самые аппетитные места моего тела уже распределялись в пользу молодежи.

И настроение у меня, скажем так, резко ухудшилось.

– Кыш, варвары! – крикнул я. – Как вы смеете трогать собственного потомка, да ещё известного космонавта! История не простит вам такого поступка!

Синантропы так не считали. Кажется, они вообще не подозревали о существовании истории. По крайней мере, в их глазах не дрогнуло ни намёка на знание хронологии.

Сначала они действительно шарахнулись назад, испугавшись моего окрика. Но быстро обнаглели, вновь подвалили ближе и начали тискать меня своими грязными, заскорузлыми пальцами. Один ковырял мне в ухе, второй пытался засунуть палец в глаз, третий проверял, насколько глубоко в рот помещается его лапа. Полнейшее неуважение к личным границам космогатора.

Особенно выделялась маленькая самка, по виду – дочь вождя. Она была похожа на слишком энергичную и слегка бешеную мартышку: ростом по колено, с растрёпанной шёрсткой, глаза – круглыми, как два гранитных камешка, полными дикого энтузиазма. На шее висел ожерелье из десятка клыков крупных хищников – признак высокого статуса. Эта миниатюрная особа сочетала в себе безрассудную смелость, территориальную ярость и абсолютное отсутствие тормозов.

Она пыталась укусить меня за то место, на котором уважающий себя человек сидит. Видимо, посчитала этот участок тела своим законным трофеем. Но её зубки бессильно скользили по пластиковому ремню. Это приводило её в такое бешенство, что она визжала громче мамонта, которому наступили на хвост. Даже взрослые самцы при этом бледнели, сбивались в кучку и боялись подходить ко мне.

И только появление вождя спасло ситуацию. Вождь – огромный, словно дряхлый медведь, заросший волосами так густо, будто носил шубу из самого себя – отогнал свою неугомонную дочь. Затем он созвал совет лучших воинов – тех самых, что поймали меня.

Совещание длилось недолго. Вождь сказал речь из трёх слов – нечто среднее между «Угх! Брум! Джа!». Совет ответил фразой из одной буквы – «Хрр!» И моя судьба стала ясна. По их жестам я понял: меня собирались принести в жертву великому духу Болотного Рая – имени которого я не смог бы произнести даже трезвым, а уж тем более в такой стрессовой ситуации. Женщины тем временем обсуждали куда более приземлённое: пустить меня на бульон или на жаркое.

Это крайне возмутило бы любого космолётчика. Совершить уникальный рейд к Чёрной Дыре, пережить динозавров, лавировать сквозь эпохи – и в итоге быть съеденным собственными предками? Да любой учебник истории вылетел бы из отдельных реальностей от возмущения!

Но мои попытки объяснить занимавшимся костром синантропам, что так делать нельзя, успехом не увенчались. Я снова пожалел о разряженном бластере. Однако Вселенная, как оказалось, иногда слушает молитвы. Синантропы ещё не успели меня развязать, когда на стоянку ворвалась банда гейдельбергских людей.

Гейдельбергцы выглядели так, будто их вылепили из базальта. Широкие плечи, мощные челюсти, тяжёлые надбровные дуги, глаза маленькие, но хитрые, как у вороватых ворон. Они носили шкуры, из которых торчали торчащие костяные иглы, и двигались слаженно, как охотничья стая. Они нападали молча – их удар заменял боевой клич.

Они смели синантропов, как песок ветром. Быстро, беспощадно и весьма аппетитно. Сожрав всех на костре самих синантропов, они не стали освобождать меня. Вместо этого, покряхтев и поплясав вокруг, решили, что я – божество. Особо странное, но полезное, поэтому меня взяли как реликвию.

Дальше началась настоящая археологическая гонка. Я переходил из рук в руки примерно каждые десять минут. Сначала к неандертальцам – крепким, массивным, с непробиваемыми мышцами и широкими лицами. Хоть они и были вегетарианцами (в эту эпоху – временно!), но оставались отменными каннибалами. Они смотрели на меня с уважением… и гастрономическим интересом.

Потом меня утащили кроманьонцы. Они были ближе всего к современному человеку: высокие, с выразительными лицами, гибкими руками, сообразительные, умевшие пользоваться примитивными украшениями и рассудком. С ними я почти нашёл общий язык, но тут у них стала бурно развиваться религия. Шаманы окружили меня, шептали мантры, тыкали в меня украшенными палками и пытались накормить личинками и пауками – мол, пища для высшего божества. Они присвоили мне почётное и жуткое имя: Ух-Дух-Буба-Мух.

Такое положение дел меня не устраивало. Я дождался ночи, развязал лианы, оставшиеся ещё от синантропов, и сбежал. И вовремя.

Потому что в этот момент на стоянку уже ворвались люди разумные. Первые Homo sapiens выглядели… ну, честно говоря, не слишком разумно. Худощавые, подвижные, с резко очерченными чертами лица, тёмными глазами, быстрыми руками. Но мозгов в них тогда было едва ли больше, чем у болотной лягушки, которой они с удовольствием закусывали.

Тем не менее это были мои самые близкие родственники за последние несколько миллионов лет – а значит, у меня появилась надежда, что наконец кто-то поймёт меня. Хотя, признаться, рассчитывать на это было очень оптимистично.

Кстати, именно тогда я понял, что теория развития человеческого общества по объективным законам прогресса – чистая выдумка ученых, у которых хронический недобор фантазии. Цивилизацию людям принес я. Именно с моей помощью они научились поддерживать огонь (не затушив его собственными шкурами), обрабатывать металлы (не ломая при этом зубы о руду), возделывать поля и строить жилища. А некоторые потом, ломая головы, удивлялись: мол, откуда взялись у первобытных такие глубокие знания в астрономии, архитектуре и искусстве? И выдвигали гипотезы, будто это дело рук каких-то там инопланетян.