Читать книгу Слово, данное у огня - - Страница 3

Белая Пустота встретила их привычным безразличием. За стёклами кабины «Рокота» плыл однообразный, угнетающий пейзаж: плоская, как стол, снежная равнина, прерываемая лишь редкими, почерневшими от времени и ветра торосами – грядами ледяных глыб, выпирающих из-под снежного покрова. Небо – низкое, свинцово-серое, сливалось с землёй на горизонте в сплошное белесое марево. Видимость была не больше километра. Идеальные условия для того, чтобы потеряться навсегда.

Артём стоял у контроллера, рука в толстой варежке лежала на рукояти. «Рокот» шёл на первой позиции, дизели работали ровным, глухим урчанием, отдававшимся в металле пола. Скорость – тридцать километров в час, не больше. Быстрее нельзя: рельсы, едва видные из-под наносов снега, могли таить в себе смертельные сюрпризы – просадки, ледяные наросты, а то и вовсе размытый промоиной участок. Каждые полчаса Дым высовывался из бокового окна, вглядываясь в белую мглу впереди, его лицо моментально покрывалось инеем. Глаз, не переставая, подбрасывал в топку уголь, его движения были выверены, автоматичны.

Всё шло по графику. Первые сутки пути. Депо осталось позади, впереди – долгий, пустой отрезок до Перми-Вольницы. В голове Артёма тикали внутренние часы, сверяясь с маршрутной картой. Пока – всё в норме. Если не считать непредвиденного груза в теплушке номер два.

Мысль о пассажирке грызла его, как назойливая мошкара. Нарушение. Сбой в отлаженной системе. Он пытался загнать её в дальний угол сознания, сосредоточившись на показаниях приборов: давление масла, температура воды, напряжение в сети. Но она возвращалась. Дочь ростовского бригадира. Залог лояльности. Что это значило? Почему Москва вдруг озаботилась лояльностью какого-то шахтёрского старосты? И зачем везти её именно в Челябинск, а не в саму Москву?

Вопросы были лишними. По Уставу, машинист не обязан знать содержание груза. Его дело – доставить. Но этот «груз» дышал. И, согласно тому же Уставу, требовал проверки.

Правила Клана для перевозки пассажиров (особенно невольных) были жёстки и конкретны. Раз в восемь часов – визуальный осмотр. Убедиться, что жива, не пытается нанести себе вред, не готовит побег. Проверка осуществляется в присутствии охраны. Контакт – минимальный, только для подтверждения статуса.

Артём взглянул на корявые, самодельные часы, вделанные в приборную панель. Прошло восемь с половиной часов с момента посадки. Пора.

– Держи, – бросил он Дыму, отходя от контроллера.

Тот кивнул, молча занял его место. Артём натянул капюшон бушлата, обмотал лицо шерстяным шарфом, оставив лишь узкую щель для глаз, и вышел из кабины в тамбур. Ледяной ветер, пробивавшийся сквозь щели, ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он открыл тяжёлую дверь и шагнул на площадку между вагонами.

Здесь грохот колёс был оглушительным. Стальные диски били по стыкам рельсов, отдаваясь в костях. Ветер выл в фермах сцепок, срывая с губ любое слово. Состав, растянувшийся на полтораста метров, казался хрупкой игрушкой в этом бескрайнем, бездушном пространстве. Артём, цепляясь за леерные поручни, двинулся вдоль вагона к теплушке.

У двери, съёжившись от холода, но с арбалетом наготове, стоял стражник – парень лет двадцати пяти, по кличке Сыч. Его лицо было сизым от мороза, усы покрыты инеем.

– Осмотр, – прокричал Артём, чтобы перекрыть грохот.

Сыч молча отдал ключ. Артём вставил его в висячий замок, щёлкнул, отодвинул тяжёлую засовную щеколду и толкнул дверь внутрь.

Тепло ударило в лицо. Относительное тепло. В вагоне топилась небольшая, приваренная к полу «буржуйка». Дрова в ней тлели, давая не столько жар, сколько иллюзию его. Воздух был спёртым, пахло дымом, сыростью и чем-то ещё – человеческим, замкнутым.

Лика сидела на нарах, прислонившись к стенке, застланной потёртым войлоком. Она смотрела в маленькое, заиндевевшее изнутри окошко. Не обернулась. Казалось, она не слышала, как вошёл Артём.

Он закрыл дверь, заглушив на мгновение вой ветра. В вагоне стало тише, слышен был только скрежет колёс и потрескивание поленьев.

– Проверка, – сказал он, не зная, как ещё начать.

Она медленно повернула голову. Её лицо в полумраке казалось ещё более бледным, почти прозрачным. Глаза – огромные, тёмные – скользнули по нему без интереса.

– Я здесь, – её голос был тихим, но чётким, без тряски. – Жива. Не пыталась бежать. Удовлетворены?

В её тоне не было вызова. Была та же ледяная вежливость, что и у московских стражников. Стенка.

Артём почувствовал раздражение.

– Мне нужно убедиться, что с вами всё в порядке. По правилам.

– Всё в порядке, – она снова отвернулась к окну. – Вы можете идти.

Он постоял ещё мгновение, чувствуя себя глупо. Осмотр? Что он должен осмотреть? Он машинист, не надзиратель. Груз на месте, цел. Формальность соблюдена.

– Вам что-нибудь нужно? Вода? Еда будет позже, с общей кухни.

– Ничего не нужно.

Он кивнул, хотя она этого не видела, развернулся и вышел, снова защелкнув замок. Сыч взял ключ, спрятал его за пазуху, снова замер в своей стойке, превращаясь в часть пейзажа.

Вернувшись в кабину, Артём сбросил с себя верхнюю одежду, отёр лицо. Раздражение не уходило. Оно копилось весь день, с момента её появления. Этот холодный, отстранённый взгляд. Эта покорность, в которой читалось презрение. Она была помехой. Живым, дышащим воплощением того, как реальный мир в лице Москвы влезает в его идеально выстроенную вселенную рельсов и расписаний.

– Ну как, наша гостья? – хрипло спросил Дым, не отрывая глаз от пути.

– Жива, – буркнул Артём.

– И молчит?

– Как рыба.

– И слава Колесу. Чем тише груз, тем лучше.

Артём промолчал. Он взял черпак, зачерпнул воды из бака, стоявшего на печке, и сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с привкусом металла. График, график, график. Они шли с опережением на сорок минут. Маленькая победа. Он сосредоточился на этом, вытесняя мысли о пассажирке.

Смена шла своим чередом. Через шесть часов Артём передал управление Дыму и устроился на своём складном лежаке в углу кабины, накрывшись тулупом. Спать не хотелось. Сквозь сон он слышал рокот дизелей, скрип металла, отрывистые команды Дыма Глазу. Его мысли путались, возвращаясь к отцу, к его последнему рейсу, к обещанию, данному самому себе – никогда не подводить Клан. А теперь эта девчонка…

Он встал, когда за окном сгустилась кромешная тьма. Ночь в Белой Пустоте – это не просто отсутствие света. Это физическое ощущение давления, когда чёрное небо сливается с чёрной землёй, и только звёзды, редкие и бледные, напоминают, что есть ещё что-то за пределами этого ледяного гроба. Машина шла по приборам и по памяти машиниста, освещая путь лишь тусклым лучом прожектора, выхватывающим из мрака белые вихри снежной крупы.

Артём сделал круг по составу – стандартная проверка на ходу. Пройти по переходным площадкам, заглянуть в броневагон к Борщу, убедиться, что стрелки начеку. Всё было в порядке. На обратном пути, проходя мимо теплушки номер два, он заметил, что дверь в тамбур, ведущий из её вагона в соседний, приоткрыта. Щель была узкой, но из неё вырывалась струйка тёплого воздуха и слабый свет.

Он нахмурился. По инструкции, внутренние двери между вагонами для пассажиров-заложников должны быть заперты. Подойдя ближе, он заглянул в щель.

Лика стояла в тамбуре, прислонившись к дверному косяку. На ней была всё та же стёганая куртка, наброшенная на плечи. Она смотрела не в окно – его здесь не было – а в маленькое смотровое окошко в наружной двери, которое кто-то когда-то пробил для вентиляции. Сквозь заиндевевшее, толстое стекло был виден клочок ночного неба, усеянный звёздами. Её лицо, освещённое тусклым светом из её вагона, казалось заворожённым. В её глазах, таких пустых днём, теперь горел какой-то странный, жадный огонёк.

Артём резко толкнул дверь.

– Что вы здесь делаете? – его голос прозвучал грубее, чем он планировал.

Она вздрогнула и медленно обернулась. Огонёк в глазах погас, сменившись привычной отстранённостью.

– Смотрю, – просто сказала она.

– Дверь должна быть закрыта. Тепло уходит. Вы что, не понимаете? Каждая калория на счету!

Он шагнул вперёд, намереваясь захлопнуть наружную дверь. Лика не отступила.

– У вас его так много, этого тепла, что жалко крохи? – спросила она тихо, и в её голосе впервые прозвучала не вежливость, а что-то иное. Усталая ирония? Горечь?

Артём замер.

– Это не дело «жалко» или «не жалко». Это закон. Тепло – жизнь. Его берегут. Его не выпускают в никуда. Вы в ледяном аду, девушка, или вам не доложили?

– О, доложили, – она снова повернулась к окошку. – Мне очень подробно доложили. Что будет, если отец не выполнит новый план по углю. Что будет со мной. Что будет с ним. Я в курсе, что такое холод. Но звёзды… они хоть и не греют, но и не лгут. Они просто есть. В отличие от всего остального.

Он не знал, что ответить. Эта философия была ему чужда. Звёзды были навигационным инструментом, не более. Смотреть на них впустую, выпуская драгоценное тепло… это было глупо. Бессмысленно.

– Закройте дверь и возвращайтесь в вагон, – сказал он уже без прежней злости, но твёрдо. – Сейчас же.

Она вздохнула, коротко, почти неслышно, и повиновалась. Отодвинула засов внутренней двери и скрылась в тёплом полумраке своей теплушки. Артём захлопнул наружную дверь, проверил щеколду. Воздух в тамбуре уже остывал.

Он вернулся в кабину, но покой был потерян. Её слова – «жалко крохи» – засели в голове. Она говорила не о тепле от печки. Она говорила о чём-то другом. О чём-то, что он, Артём, с его Кодексом и графиками, возможно, утратил. Или никогда и не имел.

Прошло ещё несколько часов. Ночь тянулась бесконечно. Артём снова вёл поезд. Дым спал, свернувшись на своём лежаке. Глаз, сменившийся у топки, теперь дремал, сидя на ящике. В кабине было тихо, если не считать вечного гула машин.

Внезапно Артём не выдержал. Он резко сбавил ход, переключил управление на автономный режим поддержания скорости – рискованно, но на ровном участке допустимо – и, накинув бушлат, снова вышел из кабины.

Он не отдавал себе отчёта, зачем идёт. Просто шёл. Мимо спящего в тамбуре Сыча, мимо приоткрытой двери его вагона, откуда доносился храп. Он остановился у двери в теплушку номер два, потом, стиснув зубы, отщёлкнул замок своим дубликатом ключа (капитан выдал его перед отправлением, на случай ЧП) и вошёл.

Лика не спала. Она сидела у печки, подбрасывая в неё щепки из небольшого запаса, сложенного в углу. Пламя отражалось в её глазах, делая их живыми, почти тёплыми. Она посмотрела на него без удивления.

– Снова проверка? Или тепло всё-таки не жалко?

Артём закрыл дверь, прислонился к ней. В горле стоял ком. Все слова, которые он готовил – об Уставе, о графике, о её безответственности – казались сейчас мелкими и глупыми.

– Я не… – он начал и запнулся. – Я не хотел грубить. Там, у двери.

Она пожала плечами.

– Неважно. Вы исполняете правила. Я понимаю.

– Почему вы здесь? – спросил он прямо, не в силах больше носить в себе этот вопрос. – Что вы сделали?

Лика усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

– Я? Ничего. Я – дочь. Мой отец – бригадир. Сидор. Вы слышали такое имя?

Артём покачал головой.

– В Ростовской Конфедерации это имя знают. Он – человек слова. Старой закалки. Такие, как он, добывают уголь, которым, между прочим, топят и ваш «Рокот», и печи в Москве. Недавно приехал московский чиновник. С ордером на увеличение поставок на треть. Без предоплаты. «В кредит», – сказал он. Отец отказался. Сказал: «Сначала угольные расписки, потом уголь. Таков договор. Таков закон шахтёра».

Она подбросила в печку ещё щепку, наблюдая, как вспыхивает пламя.

– Москва назвала это «мятежом». «Саботажем в военное время». Они арестовали двух его заместителей. А меня… изъяли. Как гарант лояльности. Пока отец не выполнит план и не покается, я буду в Челябинске. В «гостях» у коменданта. А если что-то пойдёт не так… – она не договорила, но смысл был ясен. – Удобно, правда? Непослушный бригадир будет стараться в два раза больше, чтобы его дочь не замёрзла в челябинском каземате или не отправилась в шахты Пояса.

Артём молчал. Политика. Интриги. Это был тот самый мир, который он презирал и от которого бежал в кабину локомотива. Мир, где слово ничего не стоило, а сила решала всё.

– Я… не знал, – глупо проговорил он.

– Конечно, не знали, – в её голосе не было упрёка, только констатация. – Вы же машинист. Вы везёте груз из точки А в точку Б. Что внутри ящиков – не ваше дело. Что внутри этого вагона – тоже.

Её слова укололи. Она была права. Он так и жил. Не вникая. Веря в то, что система работает.

– Но это неправильно, – вдруг вырвалось у него.

Лика снова посмотрела на него, и в её взгляде впервые появилось что-то похожее на интерес.

– Что неправильно? То, что меня взяли? Или то, что вы везёте оружие для тех, кто, возможно, будет держать под прицелом таких, как мой отец?

Артём сжал кулаки. Он не должен был этого слышать. Не должен был об этом думать.

– Я дал слово. Клятву Клану. Доставить груз.

– А мне? – спросила она почти шёпотом. – Вы что-нибудь обещали? Или я просто «хрупкий груз», как сказал ваш капитан?

Он посмотрел на огонь в печке. На жаркие, живые языки пламени, пожирающие дерево. В его голове, воспитанной на параграфах, вдруг созрело решение. Неправильное. Глупое. Нарушающее все инструкции. Но единственное, что имело смысл в этой ледяной, бесчеловечной логике мира.

Он выпрямился. Голос его, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым, без тени сомнения.

– Я, машинист Артём, даю слово. На этом огне. – Он указал на печь. – Что довезу тебя в Челябинск в целости. Это закон Клана. Но это и мой закон. Личное слово машиниста. Я не знаю, что там с углём и Москвой. Но ты попала в мой состав. И пока ты в нём – ты под моей защитой. Как и любой груз. Я доставлю.

В вагоне воцарилась тишина. Трещал только огонь. Лика смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сначала в них мелькнуло недоумение, потом – что-то похожее на жалость. Та самая жалость, которую он ненавидел больше всего.

– Слово? Здесь? – она покачала головой. – Ты наивный дурак. Совсем. Такие, как ты, здесь долго не живут. Слово ничего не стоит. Его сжигают, как эти щепки, чтобы согреться на пять минут.

Но потом, неожиданно, уголки её губ дрогнули. Не в улыбку, нет. В нечто большее и печальное.

– Но… спасибо. За попытку.

Она отвернулась, снова уставившись в огонь. Артём понял, что разговор окончен. Его порыв, его рыцарский жест разбился о стену её горького опыта. Но что-то изменилось. Трещина в льду между ними не исчезла, но сквозь неё теперь проглядывало не просто безразличие, а понимание. Понимание того, что они оба, каждый по-своему, оказались в ловушке чужих игр.