Читать книгу 13. Сборник рассказов - - Страница 3

В июле 1918 года в Ярославле мертвые равнодушно смотрели в небо, сошедшие с ума от горя хохотали на улицах, а живым виделось затмение. Яркий летний диск солнца поглотил серый дым. Не затмение то случилось – восстание подавили, город-бунтовщик расстреляли из пушек. Новое название заслужил город: «Гарь».

Тишина наступила неожиданно. В солидарность мертвецкому молчанию Саша замер, задержал дыхание, вжался всем телом в пол. Он смотрел через ободранные края крыши, на затянутое дымом солнце и думал: «Отчего настоящее в считанные дни становится далеким прошлым?»

Еще шестнадцать дней назад в доме на Любимской, где он прятался от обстрела, жила семья. По воскресеньям ходили в храм к Николе Мокрому, варили сливовое варенье – в ярославских садах слива мелкая, с кислинкой, аккурат для варенья, – а сейчас черные отверстия в куполах церквей, сожженные деревья, исклеванные пулями стены домов, трупы людей. Густой темносерый морок.

Среди груды разбитого кирпича, обгорелых досок Саша обнаружил комод. Хозяева хранили в нем густо посыпанные нафталином кофты, пиджаки, носки. На самом дне лежала детская шубка с муфтой. В нее аккуратно завернули пластинку: Федор Шаляпин. Бас. Баллада «Как король шел на войну». А еще в комоде лежали новые валенки. Саша жадно вдыхал шерстяной запах, вспоминал Рождество. Как чудесно бежать на каток к ресторации Бутлера. От Голубятной до Казанского бульвара рукой подать.

«Мне не больно, мне ни капельки не больно», – думал он, обхватывая валенки так же сильно, как голодный ребенок цепляется за материнскую грудь. Они кололись, раздражали израненное тело. Откинуть, освободиться от боли – значит, потерять едва заметный конец нити, исчезающий в дыме. По ней, тонкой, связанной впопыхах на разрывах узлами памяти, он пробирался к родным лицам.

– Кто мне расскажет про солнечное затмение?

Учитель Грязевский поправляет пенсне и обводит класс взглядом.

– Тропинин, к доске.

Саша вымученно мямлит:

– Солнечное затмение – это астрономическое явление…

– Подробнее.

– Это когда, это как…

– Голубчик, вы совсем не готовитесь к занятиям. Что у вас в голове? Революция?

Грязевский снимает пенсне, трет стекла маленькой бархатной тряпочкой.

– Да-с. И у меня в голове неладное.

Класс одобрительно затихает.

– Садитесь, Тропинин. Неудовлетворительно.

Воспоминания оборвал удар, похожий на выстрел. Саша переполз к противоположной стене. Прислушался. Тихо. Это на пол упала фотография в рамке. Потянулся за карточкой, осколком порезал запястье. Капля крови расползлась на лице девушки с большим бантом в волнистых волосах. Она сидела вполоборота, положив руку на спинку кресла, и смотрела невозмутимым взглядом на непрошеного гостя, разбитые окна, сваленный лицом вниз буфет, бронзовый подсвечник, присыпанный кирпичом, повисший на одном гвозде ламбрекен. Даже собственная шубка с муфточкой, свернутая вчетверо у изголовья Сашиного лежака, ее не возмущала. Он позавидовал девушке – возвысилась и не вернется. А его, Сашу, кто-то жестокой рукой выкинул обратно, заставил смотреть и участвовать в бойне.

Из глубины дома послышались мужские голоса. Саша ждал и готовился к ним. Прижал сильнее валенки к груди и не мигая, не дыша впярился в темноту коридора.

Плотный здоровяк в кожаной куртке рванул валенки на себя, покрутил в руках: «Екор-мокор, хорошечны!»

Его синюшное, с близко посаженными глазами лицо вплотную приблизилось к Саше. Пахнуло луком, самогоном. Еще шестнадцать дней назад он бы отвернулся с отвращением, а сейчас запах изо рта напомнил о еде.

– Кругликов! Тут пацан! Ишь, глазищи! Ты кто?

– Да это контра, смотри, у него на рукаве гвардейская ленточка, – Кругликов, тощий парень, измученный бессонными ночами (он и забыл, когда последний раз отдыхал: после мятежа в разрушенных домах окопались разной масти людишки, все до одного – контра недобитая), пнул Сашу ногой в раненое плечо.

Сильная боль пронзила тело.

– Тащи в машину, едем в штаб.

– Погодь! Барахла-то скольки! – здоровяк в кожанке схватил комод.

– Брось, сказал, – Кругликов приставил револьвер к его щеке.

– Илюха, ты чёй-то!

– Сказал брось, убью. Я белую сволочь давлю не за барахло. За мир.

– Ладно-ладно. Не пузырься. За мир и я, – здоровяк быстро засунул детскую шубку за пазуху.

Саша очнулся в темной камере. Рядом стонал человек в черном жилете. Запястья, сине-черные, с выбитыми суставами безвольно высунулись из грязных манжет рубашки. В волосах запеклась кровь, смешалась с песком, от этого пряди торчали прутьями в разные стороны, лицо вздулось от побоев. Саша проморгался, еще раз внимательно посмотрел на соседа.

– Андрей Ильич? Вы? Это я, Саша Тропинин.

– А-а-а, двоечник, – простонал Грязевский. – Ты как здесь?

– Нашли в доме на Любимской.

– Понятно.

– А вас?

– У железнодорожного моста. Представь, стрелял, сидя на стуле, из нашей гимназии.

– Как так? – Саша заулыбался впервые за шестнадцать дней.

– Чтобы задницу не измазать, – Грязевский подмигнул единственным глазом. Стараясь не стонать, прислонился спиной к стене, медленно, поддерживая руку, переполз к Саше: – Все хорошо, мальчик, не бойся. Очки разбились – это хуже.

– Вы ранены?

– Пустяки. Ты почему один? Где твоя мать?

– На мельнице, но там горит.

– Не думай о плохом. Жива она. Мы с тобой живы. И она жива.

– Нет, Андрей Ильич. Кругом мертвецы. Их много. Они по Волге плывут, на улицах лежат.

– Что еще видел?

– Бой на Сенной площади.

– Самое пекло, – Грязевский погладил Сашу по щеке.

– Я подтаскивал ящики с патронами человеку в картузе. Стреляли. Не расслышал его имя. Сначала с ним переглядывались, обменивались жестами. Рука вверх – тащи ящик, поворот головы – пригнись. Не успели поговорить. Сильно засвистело, и человек в картузе упал на меня.

– Нельзя умирать безымянным. Назовем его Федором.

– Я вас вспоминал.

– На допросе не говори лишнего. Ты понял меня?

Он хотел спросить учителя, что именно ему не говорить, но не успел. Лязгнул замок, послышался окрик конвойному: «Мальца к следователю».

В душной допросной – худощавый парень из вчерашнего рейда. Сейчас он не выглядел страшным, как показалось на Любимской: обычный, чуть старше Саши, его даже было немного жаль, корчил из себя начальника. Хмыкал в кулак, хватался за папиросы. Затягивался неумело, густо выпускал дым, кашлял. Бросался к ведру, жадно пил, обливая ворот гимнастерки водой.

За столом успокоился.

– Фамилия?

– Тропинин.

– Имя, отчество.

– Саша я, то есть Александр Михайлович.

– Возраст.

– Тринадцать исполнилось в феврале.

– Зараза, я думал, ты младше. Тогда и спрос другой, – худощавый гортанно хохотнул – казалось, обрадовался.

Саша выглядел младше своих лет. Оторванный рукав обнажал длинные руки. На узких плечах болтался воротник матроски. Из коротких летних штанов торчали острые коленки. И в той, прошлой жизни, он не отличался спортивным сложением. В гимназии дразнили сюсей-масюсей. Домосед и единственный сын у уже немолодых родителей. Варвара Степановна до революции следила за хозяйством, а отец, Михаил Евграфович, работал инженером на мельнице у купцов Вахрамеевых. В доме Тропининых царила тихая, не богатая, но безбедная жизнь. Пока не случилась революция.

– Как называлась ваша организация?

– Какая организация? Не знаю.

Саша врал. Об организации «Союз защитников Родины и Свободы» он слышал. Все началось с Лизы.

Семнадцатилетняя гимназистка Елизавета Крынкина, избалованная дочь приказчика купца Коновалова, встретила его на углу домашней церкви госпожи Нелидовой. Кокетливо покручивая пальцем кончик косы, медленно двинулась к Саше.

– Александр, покажите свою руку.

Саша покраснел.

– Зачем?

– Покажите, – Лиза прикусила нижнюю губу.

– Вот вам моя рука, – Саша протянул ладонь для рукопожатия.

– Не так.

Лиза подошла вплотную, развернула ладонь. Пальцем провела по коже.

– Вы проживете долгую жизнь.

– С чего вы решили?

– Смотрите, у вас очень длинная линия.

Она прищурила зеленые глаза.

– Елизавета Савельевна, Вы дразнитесь, – Саша вырвал руку. Яростно потер ладонь о брюки.

– Чешется?

– Нет.

– Ладонь чешется к деньгам. У вас есть деньги?

Лиза смешно собрала носик гармошкой, придвинулась к его уху:

– Пойдемте со мной в интимный театр, – жаркий шепот вонзился в низ живота.

– Мне никак нельзя. У меня нет денег.

Саша позорно убежал под громкий хохот Лизы. Вечером долго ворочался, смотрел на руки. Даже нюхал. Не оставила ли развратница запах духов?

«Как такое возможно? Я люблю маму, но о ней никогда не думаю. А кокетка, легкомысленная барышня, сидит занозой в голове».

На следующий день он не выдержал и отправился на Борисоглебскую.

У входа в Электротеатр толпилась публика. Парочки прохаживались по тихой улочке в ожидании представления. Красочная афиша у входа сообщала: «Бенефис артистки Валентины Барковской. В программе оперетта „Мамзель Нитуш“».

Саша спрятался за ствол липы. Подкатил автомобиль с большевиками. Что-то бурно обсуждая, перебивая друг друга крепкими словами, компания вошла в кинотеатр. Следом потянулась остальная публика. Лиза не появилась. Разгоряченный событием, он побежал к закадычному другу Пашке.

– Звала в интимный театр.

Паша брезгливо сморщился:

– Ты как был нюней, так и остался. Вокруг такое, а ты сюси-масюси, – поправил картуз, цыкнул сквозь зубы.

Раньше друг не плевался на улице.

– Ты за белых или красных?

– На Мытном болтают: большевики – это шпионы. Офицеры из «Союза защитников Родины и Свободы» всех спасут.

– Тьфу! Сам-то че кумекаешь?

– Паш, ну я на самом деле не знаю. Отец вернется, я у него спрошу и про свободу, и про большевиков.

Твоего отца убили.

– Неправда! – Саша схватил друга за китель. – Он вернется!

– Дурак. Впереди новая справедливая жизнь без богатых и бедных.

– Я не хочу новую, мне в старой нравилось.

Саша оттолкнул друга и побежал домой на Голубятную. Кот истошно орал, гневно лупя хвостом по ножке обеденного стола.

– Василий, терпи.

Варвара Степановна вернулась домой позже обычного. Принесла ворох свертков. В одном лежали колбаса и сало.

– Ого! Откуда?

– С колбасной фабрики Болотникова передали.

Саша видел, мама не хотела продолжать беседу. Молча переоделась, поставила на огонь кастрюлю.

– Завтра я уйду рано. Ты, пожалуйста, сиди дома. Не выходи, что бы ни случилось.

– Ты злишься на меня, – Саша не понимал, почему мать сегодня такая напряженная.

– Что ты, детка, – она прижала чернявую голову сына к груди. – Ты только не выходи завтра.

– Хорошо, мама.

За ужином он не выдержал.

– А ты знаешь, кто такой Перхуров?

– Полковник Перхуров честь имеет. Настоящий офицер. Как и твой отец.

– Он как Минин и Пожарский?

– Да, Саша.

В допросной дым от папирос висел над потолком. Душный воздух, яркая лампа мешали схватить спасительный конец нити, подтянуться на ней, дотронуться до мамы, до кота, занавесок, запаха колбасы. Какая она вкусная! С жиринками.

Саша сглотнул слюну. Худощавый деловито обмакнул перо в чернильницу, бережно поднес его к бумаге и старательно вывел: «23 июля 1918 год». Рука дернулась от излишней усидчивости. Вместо точки образовалось пятно. «Он недавно научился писать», – подумал Саша.

– Ты был связным?

– Я не понимаю.

– Хватит отпираться.

– Я не хотел.

Саша говорил правду и, в отличие от своего друга Пашки, не хотел восстаний и революций. Он, обычный ученик мужской гимназии, хотел после уроков возвращаться домой, посвистывая папину любимую песню герцога из оперы «Риголетто», к окончанию четвертого класса дособирать коллекцию животных (у него не хватает хищников саванны), наблюдать за птицами. Весной первыми прилетают скворцы.

– Летит скворец – зиме конец, – повторяла мама, перелистывая календарь.

Саша заранее мастерил скворечник. Как только птицы поселялись в новом домике, нетерпеливо заглядывал внутрь. Ждал птенцов.

Именно сейчас, в допросной, он до слез любил Голубятную: за тишину, за осенний ворох листьев под ногами, за трамвай, что прежде злил своим бряцанием в пять утра, а сейчас воспоминания о нем накрывали тоской: дзинь, тук, дзинь, тук. Он любил до слез того, прежнего Сашу, на углу улиц: одна из них вела к церкви Благовещения, а другая – к церкви Петра и Павла. Там он тайком курил папину папироску, а потом, озираясь, перебегал на противоположную сторону к причудливому терему архитектора Поздеева, запрокидывал голову и мечтал попасть в обсерваторию господина Кнопфа. Посмотреть на звезды Саша хотел, а восстаний и революций – нет.

Худощавый покопался в ящиках стола, достал какие-то коробки.

– Как ты попал в банду мятежников?

– Я случайно.

– Отвечать по существу!

Саша вздохнул, словно утопающий, набрал воздуха в легкие последний раз и рассказал о том, что ему пришлось пережить.

День шестого июля прошел в волнении. Мимо окон маршировали отряды вооруженных людей, проезжали быстро повозки, груженные мешками, слышались одиночные выстрелы в районе станции Всполье. К вечеру пошел дождь, а утро следующего дня разбудили удары. Сначала подумал на гром, но от него с потолка не сыпется штукатурка, не разбиваются стекла. Это стреляли из пушек со стороны Коровников. Кот прижимался к ногам, беспокойно помахивая хвостом. Мама не пришла. В бидоне вода чуть закрывала дно. Очень хотелось пить и выбраться из дома. Оставаться в нем еще страшнее, чем бежать по улице. С неба летели огни, рядом загорелся дом, за ним по цепочке вспыхнули следующие. На Власьевской коренастый господин с ридикюлем схватил за шкирку и с силой втолкнул в подвал гостиницы «Европа». Там собралось много людей. Стоял галдеж. Дети бегали между ящиками, в углу визгливый голос возмущался:

– Господа, представьте, загрузил шестнадцать пудов зерна. Все собаке под хвост.

– Не убивайтесь так. Стоит ваш пароход на пристани. Чевось ему будет. Не конец света, чай, – успокаивала дама с зонтиком от солнца.

– Конец, истинно конец. Господи, спаси и сохрани, – бормотала рядом, раскачиваясь из стороны в сторону, старушка, замотанная в плед. Чуть поодаль, привалившись к стене, студент читал книгу Никколо Макиавелли «Государь».

– В действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению, – декламировал он с пафосом, перекрикивая соседей.

Голос из темноты перебил чтение. Вопрос волновал больше, чем содержание книги.

– Господа, объясните, что происходит в городе?

– Свергнули, свергнули!

– Кто свергнул?

– Американцы.

– Не мелите чушь, какие американцы?

– Я вчера на Туговой Горе был. Еле ноги унес. Такое видел, до сих пор мороз по коже.

– Чевось? – старушка в пледе, кряхтя, встала с ящика.

– Красноармейцы вывели настоятеля церкви во двор и заставили копать яму.

– Как? Батюшку?

– Они его убили?

– Хуже. Они мочились на него.

– А вы говорите – свергнули, – старушка в пледе мелко затрясла плечами.

Разговоры утихли. В подвал спустилась красивая дама в мужском галифе. Хорошо поставленным голосом прокричала:

– Нужна помощь. Срочно!

Худощавый встал из-за стола. По-детски почесал затылок:

– Ты мне мозги не засирай, мне плевать, о чем вы там бахорились в подвале. Что за дама?

– Мне кажется, это была артистка Барковская. Я видел афишу.

– Дальше.

Саша продолжил: Студент подошел к командирше, спросил: «Большевиков победили?»

– И что ответила эта профурсетка?

– Она сказала: скоро.

– Выкусите! Раздавим вас, как вшей, – худощавый схватил Сашу за грудки и больно надавил кулаком в нос.

– Не бейте, – Саша сжался, но не испугался. Слова выскочили на подсознательном уровне. Ему стало все равно.

– Не боись. Это вы, буржуи, людоеды. Дальше рассказывай.

– Потом дама в мужском мундире сказала идти в Епархиальную гимназию за едой для отряда господина Ключникова.

Кругликов неожиданно напрягся.

– Какой такой Ключников?

– Юрий Вениаминович. Преподавал право в Демидовском лицее.

– Ты знаешь его в лицо?

– Видел до восстания. Но в тот день я его не встретил.

– Почему?

– Утром в небе появился самолет. Сначала сбросил листовки, а потом полетели бомбы. Много бомб. Я больше не помню.

Из-за двери высунулась голова с грязными рыжими волосами.

– Товарищ Кругликов!

– Че надось?

– Списки на расстрел подписать.

Саша про себя отметил: точно, мужик в куртке на Любимской называл худощавого Кругликов. И имя у него Илья.

Кругликов махнул рукой в сторону двери.

– Заходь, не трепыхайся в проходе.

Рыжий несмело шагнул в кабинет и подобострастно подал папку.

– Увесистая…

– Как, говоришь, фамилия матери?

– Варвара Степановна Тропинина.

Кругликов плюнул на указательный палец, перелистнул несколько страниц и по слогам, останавливаясь на каждой букве, стал читать: Великосельский – священник, Вахрамеев – сын купца, Гадлевский – капитан, Морозов – ученик…

Ему тяжело давались плохо отпечатанные буквы.

– Маслов, сколько здесь?

– В этой папке триста.

Кругликов поставил подпись и с шумом закрыл серый скоросшиватель.

– Уведите.

На расстрел Сашу и Грязевского вели по Американскому мосту.

Стояла солнечная погода. Дым развеялся. Солнце поднималось к зениту.

Он умрет. Еще несколько минут, и он умрет. К лучшему. Если останется жить, придется по кускам вытаскивать из себя Голубятную, маму с отцом, Лизу. По кускам. Без наркоза.

Сотню раз Саша пересекал мост, провожая отца в Москву. Сначала они ехали в бричке. На ухабах притворно вскрикивал: «Папенька, падаю, держите меня». Он мог и не подпрыгивать, но тогда не прикоснуться к плечу, твердым коленям. Отец приходил поздно, когда все спали, а если не спали, то не тревожили. Мама только осторожно спрашивала: «Мишенька, у тебя будет время поговорить?» Сашино время приходило, когда отец за ужином сообщал: завтра еду в Москву. Потом они шли по вытянутым в длину залам вокзала, соединенным арочными проходами.

– Иди своим шагом, не пристраивайся. Никогда и ни к кому, – говорил отец.

А потом они садились на скамейку. Саша прижимался плечом к отцу, запрокидывал голову, сквозь дымок отцовской сигары рассматривал густые пшеничные усы, прямые, такого же цвета ресницы, гладко зачесанные волосы. Насмотревшись, он брал его руку и прижимал к щеке. От нее пахло табаком и чернилами. Отец много писал.

– Саша, – Грязевский, не поворачиваясь, тихо позвал: – Встанешь поодаль, в полшага от меня. Понял?

Саша не слушал Грязевского, думал над словами Барковской. Перед уходом в Епархиальное училище он спросил:

– Вы видели Варвару Степановну Тропинину?

– Напомни, мальчик, она откуда?

– На мельнице работала машинисткой.

– Опиши внешне.

– У нее волосы, как у меня, темные, у правого уха смешная завитушка, всегда выпадает из прически, когда мама волнуется. Еще маленькая родинка на щеке.

– Как тебя зовут?

– Саша. Тропинин я.

– Видела в Духовной семинарии. Жива.

Барковская соврала? В духовной семинарии от прямого попадания снаряда погибли все мгновенно. Она видела маму до удара или после?

– Саша, ты слышишь меня? – Грязевский толкнул его в плечо.

– Да.

– Встанешь на полшага назад.

Расстрельная команда по-деловому скинула тела в ров и, переговариваясь кто о чем, двинулась в город. Стемнело. С последнего пути железнодорожного полотна показалась едва заметная в полумраке плотная фигура. Чуть пригнув голову, человек направлялся ко рву. Остановился. Бросил комок земли.

– Упокой, Господи, души невинно убиенных!

Из сваленных тел послышался стон.

– Господи Иисусе, живой кто? – задрожал голос в темноте.

Среди окоченевших тел Саша едва слышно повторял одно-единственное слово: «Полшага. Полшага.»

Прошел месяц. Он медленно возвращался к жизни. Руки, широкие, с крепкими пальцами, с черной каемкой ногтей, поправили одеяло.

– Ты это, паря. Слухай сюды. К завтрему отправляемся. Ты теперяча сынок мой, Ванька. Понял?

Саша не ответил.

Он еще долго не мог говорить. До тех пор, пока не привык жить с новым именем.